ВЕЛИКИЙ

Меня зовут Акутагава Рюноске. И я убил Дазая Осаму. Я убил его одним выстрелом, прямо в сердце, на многоярусной парковке у машиноместа номер тысяча сто восемь. Я помню, как пуля вошла в грудь, как на его черном плаще, где кровь незаметна, в месте, куда она попала, ткань просто стала темнее. Помню, как он начал сползать по стене, как закашлялся, как у него изо рта пошла кровь. Я помню, как положил его, помню, как погладил его волосы. Я помню, как закрыл ему глаза. Я убил его, а он даже не заметил. Нет, лучше рассказать постепенно. Глава 1. Начало. 19 ноября 1985 "Мы дети подземелий в разных городах Мы дети и нас приласкает океан Мы дети этих земель, но из этих лишних" Все повторяется, но ничто не вечно, как банально и глупо. Ржавеют корабли, с раскаленных контейнеров слезает краска. Ржавчина пожирает железо, солнце над Тихим выжигает цвет краски, накладывая на все нелепый оттенок глазного бельма. Еще месяц — и роттердамские чайки будут хохотать над этим на все голоса. Но все повторяется. Жизнь на повороте врезается сама в себя. Порт пожирает тебя, оставляя тебе на пропитание жалкие гроши, сворованные из чьих-то карманов или заработанные на продаже мусора, ты кашляешь кровью, когда-нибудь ты умрешь, возможно, до этого чуть меньше месяца. Ты тонок и мал, но твои костлявые колени, разбитые кулаки и ловкость кошки не дадут тебе умереть в драке в первые минуты, твои глаза, видящие в темноте, как днем, выведут тебя практически отовсюду. Ты умеешь воровать, не есть по нескольку дней, прятаться в сколь угодно тесном пространстве. У тебя нет друзей. Только седой пес без хвоста, кажется, даже не умеющий лаять, находит тебя, где бы ты ни был. Портовая скотина, живет здесь всю свою долгую собачью жизнь, наверно, и войну пережил в порту. Совсем как ты, только ты вряд ли проживешь долго. После войны сироты, калеки, бездомные — наводнили окраины порта. Там, где шли бои, на зараженной земле, люди пытались выжить в старых контейнерах, полуразрушенных и недостроенных зданиях. Многие умерли, но такие, как ты, остались. Люди, которые не помнят вчерашнего дня. Которым все равно, что было и будет. Жизнь для них — всего один день, тот, что длится сейчас, а все остальное — одинаковая темнота. Они живут, как сорная трава, что растет сквозь бетонные плиты — упрямо, ни о чем не думая, забыв обо всем, кроме выживания. Самое главное — пережить день. Самое главное — не думать, зачем, иначе все сломается. Ты делаешь все, о чем бы тебя ни попросили. Ты задыхаешься, ты кашляешь кровью, ты не знаешь жалости. Не потому что ты жесток, просто научить ей было некому. Ты безжалостен к себе и ко всему. Ты выживаешь. Выживаешь пока, но умрешь очень скоро, возможно, до этого меньше месяца. Твой дом — где придется. Свалка портовых отходов вдоль полузаброшенной железнодорожной ветки, один из ржавых контейнеров, которыми обрастает промзона так стремительно, что начинает напоминать лоскутный греческий город, многочисленные притоны, чердаки и голубятни — все для тебя. Человек с глазами ласки и нервными белыми пальцами, возникшими прежде, чем его лицо, из сладковатого дыма, который, как вода, наполняет грязную комнату, полную словно забывшихся тяжелым сном людей, — завсегдатай одного из притонов — говорит, что он твой отец. Говорит, что скоро вытащит тебя отсюда, говорит, что слишком долго искал тебя, искал по всем городам мира, говорит заплетающимся языком об огнях этих городов и многоэтажных кораблях, говорит, что увезет в свой дом, такой большой, как этот порт. «Не надо большой» — просишь ты, и он отвечает, что да, конечно, совсем маленький дом…маленький дом, на краю мира, в пустыне, где облака как сахарная вата. «Сахарная вата? Что это?» Потом, когда эти ледяные пальцы отвратительными прикосновениями отбирают сбереженное для ноябрьской ночи тепло, ты прекращаешь верить в дом, в песок, в корабли и бежишь из спальни одной из дешевых гостиниц, прыгая из окна второго этажа на крыльцо, чуть не вывихнув ногу, предметы двоятся в глазах — чем он тебя опоил — ты не ведаешь, но с тех пор ночуешь только в голубятне или на свалке, просыпаясь от кошмаров и успокаиваясь только тогда, когда нашариваешь в кармане согретое телом железо складного ножа. Ты предпочитаешь не думать о том, кто твой отец, о том, как ты появился здесь, и о том — зачем. Ты предпочитаешь не думать о том, что заставит тебя усомниться в своей единственной цели — выжить. Портовые не гнушаются использовать тебя за несколько плесневелых монет. Друзья? Это лишний груз, ведь люди могут рассказать все, что угодно, если за это дадут пару монет. Есть товарищи, с которыми делишь еду и ночлег, идешь на самые рискованные дела — но все это до тех пор, пока их цели совпадают с твоими. А когда ты умрешь, они забудут тебя, и к счастью. Эти скупые, сухие, как горошины мысли, перекатываются в твоей голове, когда ты снова не можешь заснуть. И откуда они взялись? Мигает лампа, ее зеленоватый свет режет глаза, бормочет что-то во сне парень, уткнувшийся лицом в подушку — выброшенную на свалку или выменянную на обед. В этой подушке клопов больше, чем перьев. Ты встаешь и, шатаясь, бредешь к двери, загороженной какой-то железной дрянью, чтобы задувало не так сильно. Это бетонная коробка — то ли недостроенное, то ли не снесенное как следует осыпающееся здание без облицовки, только бетон и пустые проемы для дверей и окон в нем, заткнутые чем попало. Странная, уродливая планировка, двери, ведущие в пустоту — неосторожный шаг — и ты скорее всего покойник, труп с переломанными костями, окаменевший от холода. Неравномерные лестничные пролеты, потолки разной высоты, ступени слишком высокие и узкие. Коридоры, ведущие в тупики. Вымокшая проводка, торчащая из стен, кровавые потеки ржавчины. Не иначе как уродливый осколок чьего-то страшного сна, почему-то не стертый утренним приливом реальности. Но если у тебя нет дома — это удобно. Если найдется кто-то, кто не побрезгует тобой, это здание уничтожит его быстрее, чем самый меткий удар ножом. Вы здесь около двух месяцев, хотя ты вряд ли считал. Тебе нравится, что за железом, закрывающим дверь — ничего. И ты отодвигаешь его — ровно так, чтобы спящие, услышавшие этот звук где-то на границе сна, поняли, что ничего особенного не происходит. Садишься на бетон, свесив ноги в пустоту, закуриваешь, и искры летят вниз, как осенние звезды. Однажды, когда рассвет подкрадывается совсем незаметно, пес не приходит к свалке. Не приходит и когда маленький шар солнца висит прямо над твоей головой, а с неба сыплются твердые редкие снежинки. Он не приходит, и тебе становится отчего-то так одиноко и тоскливо, словно ты до этого не видел, как убивают в порту торговцев наркотиками свои же — разрезают тела и сжигают в железных бочках, как дожди смывают пятна крови, воняющие мусором, как человек с изуродованным лицом без носа, с фиолетовыми провалами глазниц отсчитывает гнилые монеты и сжимает товар в желтой и ссохшейся, как птичья лапа, ладони. Ты кашляешь в рукав и смотришь слезящимися глазами на белую дыру солнца. Тебе нечего ей сказать. Ты забудешь о существовании бесхвостого пса через пару часов и больше никогда о нем не вспомнишь. *** Заплеванная бетонная плита чернеет первыми каплями дождя. Ты стоишь, опустив подбородок в воротник украденной в прошлом году куртки, которая велика тебе на несколько размеров. Прижимаешься к ледяной бетонной стене — совсем нечего есть, голова кружится от дьявольски крепкого табака. Разговор о деле. Значит о деньгах. Значит, будет тепло. Значит, будет еда. Значит, жить еще точно несколько дней. Вокруг — такие же как ты — пережитки войны, дезертиры, непонятно чьи дети. У них нет дома и они готовы пойти на что угодно, чтобы прожить еще один день. — Парни, сегодня ночью товарняк портовой мафии отправится из порта к их складу. — И чё, ты нас позвал штурмовать склад мафии? Тебе башню на войне совсем сорвало что ли? — хриплый голос человека с сальными волосами в дырявой кожанке. — Заткнись, — говорит однорукий, совсем молодой парень, скорее всего, бывший солдат. — Так вот, парни. Часть контрабандного оружия будет отправлена в списанном составе, в других вагонах будет мусор и токсичные отходы. Когда поезд поедет по старой ветке, нужно незаметно попасть в него — проще прыгнуть с перехода над путями на крышу, потом, через три часа пути, после моста, отцепите три последних вагона. Остальная работа за стрелочником — автоматический перевод не работает, электричества там давно нет, — и отцепленные вагоны поедут по другой ветке. Поезд столкнется с препятствием, но удар будет несильным, слишком маленькая скорость. На этом ваша работа закончена, скупщик уже будет ждать, — ухмыльнулся человек. Только сейчас, в тусклом свете масляной лампы удалось рассмотреть его — одутловатое лицо, маленькие припухшие глаза, свалявшиеся жесткие волосы. Если бы тебя спросили, как он выглядит — ты бы смог ответить только одно — «никак». Он был из тех, чье лицо забывается сразу после того, как увидишь. Ты можешь встретить его несколько раз и не вспомнить, что видел раньше. Руки прячет в рукавах куртки. Холодно. Ты кашляешь в рукав. Ткань пахнет кровью, но разве тебя это когда-нибудь волновало? — Старикан, ты вообще видел заброшенную ветку? Она и до войны почти сгнила, а что там сейчас… — говорит тощий стареющий человек. Это Кость. Главарь в вылазках. В порту его не найти. Он появляется только тогда, когда надо идти на дело. Кажется, что у него нет тела: старые брюки и поношенное пальто висят на нем, как на пугале. Ветер развевал их, как будто они висели на бельевой веревке. Говорят, он кореец, работал на грузовом судне, спился, потом была война, так и осел в порту Йокогамы. Мозг подкинул старый портовый анекдот: «Заходит как-то Кость в бордель, снимает штаны, а там…» — ты прогоняешь эту глупую мысль. Откуда она? Наверно, просто слишком крепкий табак и голод. — Я плачу тебе не за вопросы, пес. Я плачу тебе за то, чтобы ты и твои парни отцепили часть состава и пустили его по заброшенной ветке. — Но, если твоя колымага рухнет с моста из-за гнилых рельсов, ты заплатишь нам все равно, возможно, жизнью. Тут не работают бесплатно. — Эй, а как мы дойдем назад? Три часа на поезде — день пешком. — Вдоль путей вперед километр, там дрезина. — Серьезно? — старик, а не гонишь ли ты? Так много денег за то, чтобы просто отцепить сраный вагон? — лениво выплевывая слова, спрашивает человек, чье лицо скрыто в тени. — Не мне на такие вопросы отвечать, пес, но сам посуди — сколько готовы заплатить те, кто берет товар мафии, за доставку в надежные руки? Ты прекращаешь слушать. Основное ясно. Ни одной причины сомневаться, но что-то не дает покоя. Человек все говорит, охрипшие и замерзшие портовые огрызаются на него. Действительно, псы. Тебе кажется, если бы люди не говорили бы совсем, было бы проще. Понимать. Звук отключается. Ты смотришь на мир, как смотрят немое кино. Твой взгляд направлен в одну точку, как будто его заморозил холод бетона, к которому ты прижался спиной. Это точка — длинный рукав человека. Непонятно почему, но странное оцепенение мешает перевести взгляд. Или он делает какой-то поспешный жест, или это просто ветер, но рукав приподнимается, открывая на мгновение ладонь с пальцами, обрубленными по вторую фалангу. «Вот что ты прячешь», — думаешь ты, — «раз так, я найду тебя где угодно, если понадобится». *** В бочке горит какая-то дрянь, политая мазутом. Маслянистые блики плавают в глазах сидящих вокруг нее. Кость. Молодой в кожанке. Человек с густой челкой, почти закрывающей глаза. Однорукий уже на разъезде, он переведет стрелку. И ты. Вы просто переживаете ночь до тех пор, пока не настанет пора идти на задание к полуразрушенному мосту. В голове — ничего. Только смутная опасность. Какой-то глупый неясный страх. Ты пытаешься поймать его, как крысу, пригвоздить к стене своего сознания, но он ускользает. Что не так? Вспоминается почему-то, как из-за поднявшейся ткани рукава показалась рука с отрубленными пальцами. Картинка появляется снова и снова и вызывает непонятное отвращение. Да сколько ты всего ты видел за жизнь в порту, сколько видел за войну. Лужи крови, особенно отвратительны высохшие. А какой запах был в том доке, где пытали солдат Сопротивления? Отрубленные руки, гниющие раны, расстрелы. А как барыгу сожгли заживо в бочке? Но рука вспоминалась вновь. Ты поводишь плечами, по спине бежит необъяснимый холодок. «Щенок, нашел чего бояться» — ты кашляешь и сплевываешь в бочку. Поганый вкус ржавчины во рту. Когда тебя это пугало. «Пора», — хрипло говорит Кость. «И кто вообще говорит в порту «парни» — почему-то думаешь ты. …от дыхания поднимается пар, три фигуры стоят на мосту. Рослый переминается с ноги на ногу, тот, что с челкой, подбрасывает зажигалку, пытается выдавить немного задыхающегося огня и греет заледеневшие пальцы, Кость стоит, упершись ребрами в перила, и смотрит вниз. Огромный разъезд, еле видны ржавые рельсы, как нож, блестят накатанные. Мост совсем старый, местами, где осколки бетонных плит упали на пути, торчит скелет арматуры — оступиться как нечего делать — и ты труп. Ржавые решетки ступеней рассыпаются — тут давно никто не ходил. Он был возведен когда-то давно, когда около порта хотели построить рабочие кварталы и платформу с сеткой надземных переходов через пути, но свалки, бараки, склады — первопроходцы промзон — наступали слишком быстро. Или война настолько отодвинула куда-то на периферию сознания такие мелочи, — неважно, но мост осыпался прямо под ногами. Идешь, огибая провалы, пробуя бетон носком разношенных чужих кед, касаясь рукой заржавевших перил. Застываешь на мосту четвертой фигурой. Холодно. Сплевываешь кровь за перила. Медленно нарастает напряжение электричеством на кончиках пальцев. Кажется, навсегда засевший в ушах шум порта мешает расслышать дрожание воздуха, предшествующее стуку колес. Но тишина так оглушительна, что ее невозможно выносить. Все молчат. Только щелкает зажигалкой парень в кожанке. Закурить? Сказать что-нибудь? Кажется, сейчас один из тех немногих случаев, в которых слова не кажутся такими бессмысленными и лишними. Странное оцепенение охватывает всех. Бледный рассеянный свет делает лица торжественными и отрешенными, как посмертные маски, и вырезает глубокие тени. Взгляды останавливаются на одной точке, мысли исчезают. На полуразрушенном мосту ты стоишь, глядя в лицо темноте, с гудящей пустотой в голове, такой же, как пустота вокруг, и чувствуешь, как время превращается в вечность, неважно, кто ты, и кто стоит рядом с тобой, и как ты мал, и как велика темнота, и ты бы даже сказал что-то об этом, но у тебя нет ни единого слова, ты пуст. Гипнотическое оцепенение разбивает мерный и далекий стук колес. Ты чувствуешь, как сердце начинает биться быстрее, как его стук горячо отдается в висках. Ты оборачиваешься, из темноты рождаются огни. Косная тяжесть зачарованной пустоты все еще распадается, когда ты видишь вдалеке состав. Парень с челкой берется за перила, стук колес нарастает. Вагон электрички с выбитыми окнами, пара товарных, три ржавых контейнера друг за другом, две цистерны с черными потеками мазута на боках, между ними — ржавая платформа со стоящими на ней друг на друге фарфоровыми спиралями тарельчатых изоляторов с линий электропередач — интересно, откуда столько, мельком думаешь ты. Парень в кожанке перелезает через перила, теперь он стоит на самом краю, снаружи. Прыгать на электричку нельзя — напряжение, не факт, конечно, но сгореть в угли не хочется. Не ясно, что в товарном вагоне, но можно попробовать. Лучше всего на контейнеры — гладко. Правда, не за что держаться, но можно будет переползти к цистернам. Главное, не упасть на них, когда будешь прыгать. Учитывая скорость и высоту, оттолкнуться надо, когда под мостом будет второй товарный. Ты хватаешься за перила, чувствуешь, как ломается заскорузлая краска, как сыплется ржавчина. Под мостом локомотив. Слишком быстро, не успеваешь рассмотреть, но картинка ярко освещенного окна кабины впечатывается в память. Ты вглядишься в нее, когда окажешься на крыше поезда. Память любезно сохранит для тебя все детали. Парень с челкой прыгает. Здоровяк в кожанке прыгает. Парень в шлеме чуть не попадает в промежуток сцепки, хватается руками за край товарного. Здоровяк падает на крышу первого контейнера. Ты отпускаешь перила, отталкиваешься, ветер обжигает лицо холодом и дышит гарью, за несколько мгновений в падении ты группируешься. На долю секунды ты чувствуешь свободу, абсолютную свободу от всего, от бедности, от холода, от бессмысленности, от выживания. Кажется, вокруг космос, хотя вряд ли ты знаешь, что это такое. Ладони касаются ледяного железа контейнера, но тут же отогреваются — ты скользишь назад, и носки твоих кед оставляют грязные следы на рифленой крышке. Хватаясь за выступы руками, ты ложишься и чувствуешь, как в ребра и бедренные кости упирается ледяной металл. Победа пахнет дождем, ржавчиной, пылью и гарью. Ты сливаешься с этим старым контейнером, стук колес отдается во всем твоем теле. Ты распластан на крыше мусорного поезда под морозными звездами, и стуку колес вторит звон фарфора бьющихся друг о друга спиралей. Все так прозрачно и чисто. В голове пустота. Ты не думаешь ни о чем. Кажется, ты счастлив. Когда начинают ныть упирающиеся в ледяной металл кости, ты решаешь переползти к цистерне — чтобы держаться за лестницу, прикрепленную сбоку. Беспалый обещал мост — значит, будет трясти. Яркие прожекторы сортировочных платформ — лежать на крыше будет опасно, лучше будет стоят у сцепки в тени цистерны. Воспоминание о том человеке вновь разбегается мурашками по спине — но сейчас не тот момент, когда ты можешь испытать страх и почувствовать опасность. Ты осторожно двигаешься назад. Ползешь по крыше до тех пор, пока носок кеда не повисает в воздухе. Ты хватаешься за край контейнера руками, опускаешь ноги в нишу сцепки, стук колес отдается в твоем теле жестче. Значит, ты стоишь над ними. Самое сложное — схватиться за лестницу, но ты спокоен. Ты прыгал на крышу с моста, и ты хочешь надеяться, что секунда, когда руки почти коснулись склизкого от старого мазута металла, будет самой опасной в этом деле. Если бы поезд сейчас тряхнуло, ты бы мог, не успев сгруппироваться, полететь вниз головой на острые камни насыпи. На такой скорости — ты скорее всего умер бы мгновенно, проломив череп. Но все позади. Холодные скользкий металл в зажат в твоих тонких, белых, как у принцессы, пальцах. Самое главное — чтобы лестница не была гнилой. Проверяешь — в порядке. Под загустевшим мазутом — железо, твердое и прочное. Устраиваешься удобнее, если так можно сказать, хотя сидеть, поставив согнутые ноги на ступень и сжимая в руках маслянистую перекладину вряд ли может быть удобно. Ты снова слушаешь монотонный перестук колес. Хлопок вырывает тебя из пустоты созерцания. Это выстрел. Сердце пропускает удар. Как бы ты ни был ловок и безжалостен — тебе страшно. Но ты не паникуешь — это самое главное правило выживания. Воспоминание — в цистернах открыты люки. С моста они были видны как на ладони — круги темноты. Как можно скорее в люк, лечь на дно — даже если стреляют с насыпи — пуля пройдет выше. Ты карабкаешься по лестнице, практически падаешь ногами вниз — перевернуться хватает ума и времени. Снова секунда полета. Как бы ты ни был расчетлив — физика против тебя. Подворачиваешь ногу, острая вспышка боли. Неуклюже падаешь. Цистерна отзывается глухим грохотом, отраженным эхом. Круглые железные бока — чертовски неудобно, ты сжимаешься в комок, когда раздается еще выстрел. И крик. Ты кривишься, как от боли. И только сейчас услужливая память показывает спешно, но четко отснятые кадры. Яркий электрический свет в кабине машиниста. На его фоне черный силуэт человека очень четок. Странная поза, словно спит. Голова свешена набок. На стекле — пятно грязи. Невидимая игла пронзает тебя. Машинист мертв, на стекле размазана кровь. Его убили еще до того, как поезд стал виден с моста — иначе был бы слышен выстрел. Какой же ты идиот, где же была эта чертова дедукция тогда, в морозной темноте на мосту. Почему ты не понял сразу, чертов недоумок? Ты ведь знал это еще тогда — никто не говорит в порту «парни». Ты никогда не видел человека с отрубленными пальцами. Нельзя верить тому, кого встречаешь в порту первый раз, как ты мог забыть. Вагоны, которые нужно отцепить, три последних — не контейнеры, а две цистерны и платформа с фарфоровыми изоляторами. Одна из цистерн пустая. Потому что ты сидишь в ней, гребаный ты кретин. Никакого оружия не было. Куда мертвый машинист ведет мусорный поезд с полуживым портовым щенком на дне грязной цистерны? Думай, думай, идиот. Внезапно дыхание перехватывает и мучительный приступ кашля разрывает твои легкие. Железная пыль? Старая полусгнившая цистерна, ничего удивительного. На этот раз крови слишком много, что-то горячее стекает с ладони, ты чувствуешь отвратительный запах ржавого железа. И это впервые пугает тебя. С каждым мгновением железные стенки упираются в позвоночник все больнее. С сердцем происходит что-то странное, кажется, оно бьется уже в горле. Дышать слишком тяжело. В глазах темнеет. Или ты сходишь с ума и в цистерне темно? Тебе кажется, или стенки сужаются и скоро раздавят тебя? Какой-то резкий, отвратительный запах ударяет в нос. Приступ тошноты накрывает тебя. Холодный пот, одежда прилипает к спине. Снова приступ кашля. Захлебываясь в крови и рвоте, ты понимаешь, понимаешь так ясно, словно чей-то голос говорит тебе: «Поезд не идет по старой ветке. Поезд идет к городу. Он упадет с обрыва на нефтехранилище, которое разделяет порт и самые престижные приморские кварталы Йокогамы. В других вагонах заложена взрывчатка». Подумав об этом, ты отключаешься.