ВЕЛИКИЙ

In the middle of a gunfight In the center of a restaurant They say, "Come with your arms raised high" Well, they're never gonna get me Like a bullet through a flock of doves To wage this war against your faith in me Your life will never be the same On your mother's eyes, say a prayer Say a prayer, yeah Полгода пролетели незаметно: вой ледяного морского ветра и стоны железа контейнера, изнутри расписанного цветами, под натиском метелей сменились капелью, гулко отстукивающей мгновения по потолку и распаляющей весеннюю бессонницу. Акутагава сам не понял, как привычное злое раздражение по отношению к Ацуши и всему, что было с ним связано, сменилось чем-то вроде привязанности. Это теплое и спокойное чувство почти заставило забыть все — и зловещее обещание великого, и договор, условий которого Акутагава не помнил, и кошмары, показанные ему в раскаленной темноте — столько смертей, столько непонятной, словно фантомной, боли о людях, которые когда-то были самым важным, а теперь остались в липкой ледяной воде забвения. Цветы на стенах, песни ржавеющего металла, пугающие звуки ночного порта, сигаретный дым, словно въевшийся в низкое небо, клубящееся у лампочки облако темноты, усталые сиреневые глаза, отрывающиеся от монитора компьютера по каждой просьбе Акутагавы — это все больше и больше напоминало дом. Обучение было не таким, как ожидал Акутагава — вместо нудных сектантских россказней и софистики Ацуши учил своего воспитанника читать, писать и драться. Последнее, как оказалось, Акутагава умел неплохо, возможно, учился в какой-то из своих прошлых жизней, а вот с первыми двумя было сложнее — крючки иероглифов словно просачивались сквозь память, а то, что удавалось запомнить, путалось и сливалась в единый монструозный знак, похожий на все иероглифы сразу. Но Ацуши был слишком хорошим учителем — внимательно и терпеливо относился к ученику, что, как ни парадоксально, заставило Акутагаву чувствовать себя еще более жалким и беспомощным. Незадачливый ученик был бы не против удара стопкой бумаги по голове или пары крепких слов — что угодно, лишь бы не огорчение учителя. Но Ацуши мог только расстроиться и, оставив ученика наедине с уродливыми порождениями его памяти, вновь уставиться в голубой монитор. Акутагава не помнил своих прошлых жизней, но с уверенностью мог утверждать — никто не был так добр к нему, как проводник. Тогда он понял, что ненавидит две вещи — себя и разочаровывать кого-то. Особенно, если этот кто-то не обходился с ним, как с животным. Или если этот кто-то вызывал хоть каплю уважения. Поэтому он с удвоенным рвением принялся за иероглифы, выписывая их палкой на мокром песке, пальцем на пыльных стенках контейнера, носком ботинка на снегу. Наконец, старания были вознаграждены. Не в совершенстве, но японская письменность была освоена Акутагавой. Как и все худшие истории, эта началась в чудный, полный ленивого спокойствия вечер. Ацуши разъял свой ненаглядный компьютер и копался в его внутренностях, Акутагава рассеянно следил за движущимся по стене солнечным бликом, оторвав взгляд от ровного столбика иероглифов. — Почему ты не учишь меня тому, чему хотел научить великий? — вдруг спросил Акутагава. — Великий? А он хотел тебя чему-то научить? — не поднимая головы от разобранного компьютера, ответил Ацуши. — Ну, знаешь, про устройство секты… Не знаю, не может же быть все так просто… — неуверенно протянул Акутагава, сам жалея, что начал разговор, — то есть, я не хочу сказать, что ты меня не учишь, — спешно продолжил он, — наоборот, ты мне очень много рассказываешь — про серебряную истину, про энергии, про стороны, про… — Акутагава неуверенно покосился в сторону темного облака у лампочки, — Момо, про порт… Но будто самое главное ускользает. Что-то… мистическое? — вспомнил слово ученик. — Ты прав. Ускользает. — односложно ответил Ацуши. Обычно он отвечал подробнее, видимо, вопрос чем-то тревожил его. Почувствовав это, Акутагава решил не спрашивать дальше и отправился курить, раскрыв желтые створки и впустив весенний вечер в контейнер. На улице было чудесно — море отражало закатное солнце, жизнь в порту казалась юной и легкой, воздух был наполнен свежим морским запахом, запах краски мешался с ароматом разогретого асфальта, едва тянуло сладкой затхлостью подземелья из зернового терминала. Акутагава рассматривал розовые облака, вспоминая иероглифы, которыми их можно было описать, и с наслаждением выдыхал дым. Когда он вернулся в контейнер, что-то неуловимо изменилось в самом проводнике и обстановке вокруг. Темнота под потолком завихрялась угрожающе, тени на лице Ацуши будто бы углубились, цветы показались блеклыми. Возможно, все дело было в том, что после яркого уличного света глаза не сразу привыкли к полутемному контейнеру — но тревога вдруг пробрала Акутагаву. — Возможно, сейчас я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, — сразу начал Ацуши, — но я хочу доверить тебе свою жизнь и то, что намного важнее нее. Доверить жизнь? Это звучало слишком поэтично для Акутагавы, но значило только одно: ему доверили эти фиолетовые глаза цвета закатных облаков и глицинии и эти солнечные отсветы, бродящие внутри них. Было ли это большой честью? Было величайшей. В ответ Акутагава промолчал, давая проводнику продолжить. — Я не вижу смысла лгать тебе. А скрывать правду — все равно, что лгать. Ты прав, что-то ускользает. Ты никогда не думал, зачем люди заключают договоры с великим? — проводник ждал ответа. — Жить хотят, наверно… — застигнутый врасплох, ответил Акутагава, — я обретаю свободу, когда смертный приговор подписан, или как там? У каждого своя причина жить. Я не помню своего договора, не помню, что ему обещал в прошлый раз. Он оставил те же условия, но я не помню их, ничего не помню, прошлых жизней тоже, кроме пары воспоминаний, — растерянно закончил он. — Почему ты веришь, что был прошлый раз и был прошлый договор? Липкое подозрение начало закрадываться в голову. — Ты хочешь сказать, что… выбора нет? Что он найдет способ убедить? — Да, — спокойно продолжил Ацуши, — выбора нет. Ты в любом случае заключаешь договор. В любом случае делаешь то, что он захочет. Ты вернешься в любом случае, если встретишь великого. — Почему так? Зачем ему это нужно? Все ради энергий? — Все дело в том, что твоя душа переходит в распоряжение великого. Ты не просто источник энергии. Ты его руки и ноги там, куда ему не добраться. Ты — это воплощение воли великого в мире, где великому быть нельзя. Понимаешь? — Армия мертвых в мире живых, делающая то, что захочет великий, и питающая его? — спросил Акутагава. Проводник только неопределенно повел плечом. — Ничего не хочешь спросить? — Постой, если бы все попадали к великому, живых бы уже не было. Все были бы… возвратившимися… — Этого он и хочет, да, — кивнул проводник, одобряя ход мыслей ученика. — Но не может. — Пока не может, — уточнил проводник. — Что ему мешает? — А как, ты думаешь, он узнает о том, где, когда и кого ждать? — Не знаю. Понятия не имею. Магия, мистика, — устало сказал Акутагава — разговор был тяжелым, неуютным, словно из облака темноты тысячи глаз смотрели, не моргая, прямо на него. — Никакого волшебства, Рюноске. Есть книга, в которой записаны имена, даты, обстоятельства. — Можно узнать о том, когда и как умрет каждый в городе? — Не совсем, так только с некоторыми. Самая большая трудность в том, что книга все время меняется. Новые поступки и обстоятельства меняют все до неузнаваемости. Он может прочитать не все. — И ты хочешь ее уничтожить? — Нет, пока нет. Я ищу ее. Вернее, подбираю. Я делаю модель книги, симулятор, который ведет себя так, как настоящая книга. У меня есть одна страница бумажной версии. Как только то, что я подбираю, совпадает с ней, это может быть вариантом книги. — Но таких вариантов несколько. — Правильно, поэтому я пользуюсь не только страницей, но и Момо. Она самый четкий датчик любых изменений энергий. — Хочешь сказать она знает о каждой смерти в городе наперед, словно пророчит ее? Ацуши лишь кивнул — то ли ученику, то ли шевелящейся под потолком темноте. — Зачем великому энергии? Зачем ему это все? — не унимался Акутагава, заинтересованный рассказом проводника. Да, конечно, сразу было ясно, что сделка выгодна лишь великому, только вряд ли об этом вообще можно было подумать, когда тебе предлагали продолжить жизнь после смерти. — Слишком хороший вопрос, — неопределенно ответил Ацуши. Он явно хотел закончить разговор. Акутагава, не поблагодарив, вновь вышел из контейнера. Ветер усилился, принося лохматые и рваные дождевые тучи. Жалобные стоны контейнеров верхних ярусов стоящего у терминала корабля смешивались с ожесточившимся рокотом моря. После разговора вопросов стало еще больше. Акутагава чувствовал, как из полного ненастной темноты чрева порта на него ползет что-то ужасное и неотвратимое. Чувствовал, как его тело прожигает метка великого, договор, по которому Акутагава теперь полностью принадлежал ему. И темнота будто летела на эту раскаленную метку — сгорающую в оранжевом пламени бесконечность. Проводник с фиолетовыми глазами предал секту. Рассказал своему ученику то, чего не должен был ни знать сам, ни, тем более — передавать другим. Пойти за человеком с глазами цвета глицинии, который привел его в свой расписанный цветами контейнер, научил читать и никогда не был строг к нему или пойти за тем, о ком Акутагава знал лишь то, что он растворил воспоминания обо всем, что было прежде, заменив их на кошмарные видения, и требовал от него выполнения проклятого договора, условий которого не сказал? Выбора не было. Не задумываясь, Акутагава последовал за человеком, который был к нему добр. К черту секту, белую спираль, печать проклятия, раскаленный мрак. Да, идти против великого было безумием. Если бы Акутагава только мог представить себе, чем все закончится, он бы прямо сейчас бросился в порт, и, спрятавшись в одном из контейнеров, покинул бы Йокогаму. Роттердам, Аддис-Абеба, любой порт, полный раскаленной вони и вавилонской смеси наречий. Что угодно, только бежать отсюда. И это стало бы жестом бессмысленной трусости — потому что великий все равно настиг бы его. Море и суша, расстояние и время — все плавилось и сливалось воедино под его легкими шагами. От великого было не уйти. *** Ацуши часто покидал контейнер. Он мог уйти утром, еще до рассвета и вернуться вечером, принеся с собой запах моря, душистый чай и крепкие сигареты для Акутагавы. В это жаркое весеннее утро проводник снова покинул желтый контейнер засветло. Акутагава проснулся от удушающей жары — солнце палило прямо на желтую металлическую коробку, раскаляя воздух внутри нее. Да, летом здесь явно жилось не сладко. Лениво потянувшись, ученик выбрался из контейнера за глотком чуть менее жаркого воздуха. Белый шар солнца, как пулевое отверстие в голубой плоти неба, обильно кровоточил горячим белым светом. Докурив, Акутагава решил отработать пару ударов, затем пошел к морю — умыться водой, чтобы хотя бы попытаться смыть с себя раскаленный зной только начинающегося дня. Спокойная и ленивая лазурная вода, все еще немного мутная после недавнего шторма, ласково облизала его ноги. Тени кораблей на очереди в порт утопали в пронизывающем пространство свете. К вечеру на город начал наползать обычный для поздней весны в Йокогаме туман. Еще несколько таких туманных ночей — и жара прекратит спадать, а ночи в порту будут такими же жаркими и удушливыми, как и дни. Ацуши все не возвращался. Сидя в контейнере, Агутагава разглядывал цветы, стараясь унять растущую тревогу за учителя. Вечер сменился ночью. Тогда, раскачиваясь из стороны в сторону, глядя на тонущие в сигаретном дыму, и потому более блеклые, цветы, Акутагава увидел Воспоминание. Оно было совсем коротким, но обжигало острой болью, как случайный, но глубокий порез. Акутагава сидит на корточках на покрытом изморозью бетоне, глядит на слепое солнце и ждет собаку без хвоста. Мелкие колючие снежинки все падают и падают с неба, неприятно покалывая лицо, а пес не приходит. В какой-то момент Акутагава вдруг понимает, что он не придет. Не в силах унять тревогу, Акутагава ходил кругами внутри контейнера, когда послышался скрип открываемых железных створок. «Идиот, — подумал Акутагава, — не стоило так психовать, вот он вернулся». Но на пороге контейнера стояла рыжая девчонка с рассеченной и опухшей губой. Ее грязное, перепачканное чем-то темным лицо мертвенно светилось в предрассветных сумерках. Солнце в Йокогаме в это время вставало рано, часов около четырех утра, и на востоке туман казался немного светлее. «Хозяин, учитель, — начала девочка. Она плохо говорила по-японски, с трудом подбирая слова, — белые волосы, беда, мучили, умер. За тайну. Хотели узнать. Мучили те, что с белой, — она нарисовала в воздухе спирал, — передать тебе, бежать, ночь, утро, завтра придут. Тебя мучить, убить, тоже тайна. Белые волосы сказал беги спрячь тайну. Нельзя чтобы убили. Иначе он зря. Сохрани. Любит тебя. Книга, письмо, бумага. Компьютер. Приходи потом в поле, цветы. Он тебе все расскажет. Плата. Сигареты. Пора.» Негнущимся пальцами Акутагава сунул девчонке пачку, и через мгновение она исчезла в тумане. Не было ни мыслей, ни слов. Лишь животная боль, раздирающая изнутри. Единственный человек, который был добр к Акутагаве, человек с глазами, в которых были закатные лучи на цветах глицинии, человек, который доверил ему свою жизнь, человек, который пошел против великого, человек, который выбрал рассказать ему правду и пожертвовал за это жизнью. Человек, с которым Акутагава был счастлив единственный раз за свою бессмысленную и глупую жизнь. Этот человек мог жить в контейнере с цветами, пить душистый чай, но вместо этого был мертв. Его пытали и убили проклятые сектанты. Ничто не было способно погасить пылающую бесконечность ненависти Акутагавы. «Ты доверил мне свою жизнь, а я ее не сберег. Единственное, что я могу сделать для тебя — продолжить твое дело. — внутри постепенно начинала подниматься глухая ненависть, — я уничтожу великого, я уничтожу секту и всех ее последователей. Я сожгу все — порт, проклятый город, я разрушу весь мир, лишь бы отомстить за тебя. Меня не остановит ничего. Я украду у великого тысячи жизней. Мое бессмертие будет вечным. И воспользуюсь им, чтобы уничтожить великого. Я готов умереть за тебя бесконечное число раз. Я готов наполнить море собственной кровью и кровью моих врагов, лишь бы завершить то дело, что ты мне оставил». Железо контейнера сминалось, как бумага, под кулаками Акутагавы. Белую спираль покрыла темная кровь разбитых кулаков. Плакать Акутагава не умел, поэтому орал и выл, как раненый зверь. Вскоре на месте белой спирали в контейнере образовалась вмятина, покрытая густым слоем склизкой крови. Под утро Акутагава купил у барыги автомат. Старый, со следами от пуль, очевидно, раньше принадлежавший одному из солдат Сопротивления, который был убит, а его оружие оказалось брошенным в порту под градом пуль, прошедших по касательной и чудом не уничтоживших его. От оружия исходил дух смерти, крови, боли и мести. Оно уцелело словно для того, чтобы отомстить всему миру за убийство прошлого владельца. И Акутагава был готов использовать его для мести всем и всему. Каждый, кто был в сером плаще с белой спиралью на грубой ткани, стал врагом Акутагавы и убийцей его учителя. Житель контейнера с белой спиралью — а таких в порту было не мало, кто-то из иерархии, прячущий под плащом оружие, вышибалы секты, делившие контроль порта с мафией — все безмолвное серое воинство великого, таившееся в ночном тумане, псы, пытавшие и убившие Ацуши и теперь вышедшие на охоту за его учеником — были только мишенями для Акутагавы. Казалось, что первый вооруженный сектант мог закончить его жизнь и, что было неизмеримо важнее, месть, но Акутагава знал, что все пули пролетят мимо, и ни одна не посмеет тронуть его. Его ненависть искривляла пространство, словно черная дыра, поглощая все, что было способно ему помешать. Он знал, чувствовал кожей, что где-то над волнами тумана, на одной из вышек, на башне крана или крыше — стоит великий и впервые беспомощно смотрит на то, как один из его псов уничтожает других. Акутагава позволял себе на долю мгновения вглядеться в падающие, корчащиеся от боли фигуры в серых плащах, на которых вместо белых спиралей расцветали кровавые цветы. Они не были для него людьми — только бесконечными воплощениям великого. Пьянящий острый запах крови, смешанный со слишком похожим на него запахом моря — заставлял Акутагаву чувствовать тягучую сладость собственной мести. С какой огромной радостью он сам бы стал пулей, пронзающей ненавистный белый рисунок. Грохот выстрелов, скрежет задетого касательной пулей железа контейнеров, крики людей, ответные выстрелы сектантов. Наконец, к выстрелам сектантов — их звук и расположение Акутагава запомнил быстро — это было намного проще, чем запоминать иероглифы — присоединились другие звуки. За Акутагавой гнались, и это были не сектанты, которые замолчали и затаились, как только появились другие участники. Его настигал кто-то пострашнее вооруженных исполнителей секты. Наконец, Акутагава обнаружил себя загнанным в глухой тупик — сложенные один на другой контейнеры прямо перед ним, высокие бетонные стены слева и справа. Акутагава медленно обернулся. Из раскаленного зноя раннего утра на него шли люди с автоматами в черных костюмах. Против света они казались сотканными из абсолютной темноты. Казалось, они были лишь картонными фигурами из театра теней. Патроны закончились. Но даже если бы магазин был полным, одолеть портовую мафию не был способен никто. Акутагава упал на уже успевший раскалиться бетон — ноги вдруг перестали держать его. Все мышцы болели, сбитые до костей кулаки словно горели заживо. Дышать было тяжело, словно воздух превратился в битое стекло. Он закашлялся и сплюнул кровь на раскаленный бетон. Он понял, как бесконечно он устал. Пожалуй, он был бы рад быть превращенным в кровавую лужу с осколками костей под градом пуль мафии, держало только одно — обещание, данное Ацуши. Обещание уничтожить великого, обещание продолжить дело учителя. Выжить под огнем мафии? Невозможно. Несмотря на всю ненависть и жажду мести. Надеяться, что великий вновь воскресит его, чтобы у Акутагавы была возможность его уничтожить и продолжить дело того, кого секта казнила, как изменника? Смешно. Вариантов выжить не было. Раскаленное железо контейнера обжигало спину. Дула автоматов мафии были наставлены прямо на Акутагаву. Еще секунда, и его тело превратится в горячую лужу с осколками костей и слизью органов, которая загустеет на солнце, будет смыта соленой водой портовыми рабочими и затем останется на бетоне ржавыми разводами. Из плотного ряда черных фигур вдруг отделилась одна — тощая и высокая. Полы черного плаща развевал жаркий ветер. Портовая пыль, поднимающаяся от его шагов, ложилась на сияющую черную кожу его ботинок. Человек шел к Акутагаве, закрывая спиной невыносимо яркое, словно гноящееся солнце. Он замер в паре шагов от скорчившегося на бетоне подростка. Акутагава с ненавистью посмотрел своей смерти прямо в лицо. В бледное, с выступающими скулами, землистыми тенями под глазами, лицо. В глазах незнакомца клубилась та же тьма, что и под потолком желтого контейнера. Взгляд этих отвратительных глаз, казалось, прожигал Акутагаву и металл контейнера за его спиной. Неотвратимый ужас, приближение которого Акутагава ощущал с тех пор, как Ацуши рассказал ему то, что нельзя было рассказывать, теперь настиг его. Незнакомец смотрел на Акутагаву глазами великого.