Пустышка.
20 июня 2022 г., 02:02
Санкт-Петербург. Великая столица Российской империи. Как же он жалел о том, что Москву отдают французам. Каждый день он ходил по своим покоям, каждый день нервно перебирал вещи на столе. Каждый день он ждал вестей от Михаила. Каждый день проходил нервно. Особенно страшно за Мишу было, когда Москва горела. Александр наделся на сохранность Миши. Он наделся, что Москва вытерпел, выжил, что тело его осталось таким же целым, только покрытое ожогами. Он надеялся. Ждал вестей. Всё ждал и ждал.
И вот в его руках письмо. Не от самого Москвы, но из города. Он раскрывает его. Глаза бегут по строчкам. За душу цепляет лишь последняя строка:
»…Город восстанавливают. Михаил Юрьевич Московский не существует больше в том виде, в котором вы его знали. Москва — дитя малое…»
Бумага выпадает из рук. Александр хватается за голову. Как не существует? Как дитя? Не уж то тело не вытерпело таких повреждений? Не уж то Москве пришлось переродиться, потерять свою личность, память, опыт… Не уж то он не помнит теперь и Петербург? Как же так. Рука тянется за пером, чернилами, бумагами. Когда-то такие ровные буквы скачут по листу, будто Александра кто-то всё время дёргал. Письмо короткое. Две строчки. Но такие важные. Петербург встаёт изо стола и быстрым шагом выходит из комнаты. Письмо передано гонцу. Саша поверить не может. Всё ждёт когда проснётся. Ждёт, когда родной Миша почтит его своим присутствием и это будет его Миша, а не новый, чужой. И вот два дня спустя столицу оповещают о том, что к нему пожаловали Днепровский Дмитрий Олегович и Московский Михаил Юрьевич. Киев. Киева Санкт-Петербург не приглашал, да вот понятно было, почему он здесь. Старший брат Москвы, оповещён об этой страшной участи Миши он был раньше самой столицы и приехал он наверно в город к Мишеньке. Петербург их встречает. Надеется до последней секунды, что всё это не правда. Совсем забывает дышать, когда из кареты выходят два города. Киев, выражение лица которого было кислым, поникшим и таким печальным, держал за руку ребёнка, на вид пятилетнего, но вырастет он быстро, как город до конца восстановят, так и Миша вновь станет взрослым, но, конечно, совершенно другим. И как бы очевидно не было, Александр Мишу не признаёт. Волосы нового Москвы были короче, только чёлка падала и своими кончиками едва прикрывала глаза, и цвет, совсем не тот, что ранее был. Раньше волосы Москвы отливали в рыжий, а теперь это был всего лишь блонд, такой блеклый и незнакомый. Санкт-Петербург привык видеть Михаила как чудесный город, со своей историей, со своей личностью. Ему нравился Михаил Юрьевич, его внешность и характер. Ему нравилось слушать его рассказы о прошлом. Ему нравился тот Москва, настоящий Москва, не этот, не подделка. Теперь воспоминания съедают его. Он помнит, как Миша впервые на балу его пригласил на танцы, так после этого они каждый раз танцевали. Ему нравилось после долгого рабочего дня, падать в объятия первопрестольной столицы. Он помнит, как они лежали в кровати, обнимали друг друга и просто молчали, но молчание это было комфортным и желанным. Так приятно было обнимать Мишу, когда тот приезжал, и так не хотелось выпускать из своих объятий, когда тот снова возвращался к себе. Ох, а годы, когда Петербург только появился на свет. Это восхищение Москвой, этот детский фанатизм, что пылал в его груди долгие годы. Сердце каждый раз биться переставало, когда Михаил Юрьевич хвалил Сашу за успехи в учёбе. Порой неприятно было осознавать, что Москва Питер недолюбливает, но это делало слаще те годы, когда Миша с нежностью целовал губы Санкт-Петербурга. Это всё Александр Петрович любил. Он дорожил каждым воспоминанием, что хранил в своей памяти, так, будто это самое дорогое, что у него есть. И теперь, смотря на эту, хорошо сделанную копию, сердце кровью обливалось. Голубые глаза внимательно наблюдали за его величеством Санкт-Петербургом. Эти глаза смотрят так невинно, так по-детски. Обладатель этих глаз ещё не почувствовал всю горечь жизни, не пролил ещё ни капли крови. Эта тёплая улыбка, совсем не такая как у настоящего Москвы. Она другая. Она просто добрая и наивная. Простая. И Александр припадает на колени, потому что ноги стали ватные, не могут удержать. И тогда в голове снова воспоминания. Маленький Саша, часто запинался и падал, а Москва, что шёл рядом, смотрел на него исподлобья, кидал сухое: Живой, значит в порядке. И шёл дальше, юной столице оставалось только подняться и бежать следом. Теперь же он слышит только: — О, боже, вы в порядке?! Вам помочь?! Митя, отпусти! Ты не видишь, что столице нехорошо?! — И дитя бы сорвался, и помог Александру, но его крепко за руку держал Киев. Тот знал, что Петербург лучше не трогать сейчас. Миша был совершенно другой. Такой добрый, заботящийся о городе, который толком не знал. Дима знал, что даже в детстве тот Москва, был другой. У столицы же душа болит. Грудная клетка жмёт, сердце покоя не даёт. Ещё больнее становится, как только в голове проскакивает мысль: Я так и не попрощался с Мишей должным образом… Становится так плохо. Питер чувствует, как его руку обхватили детские пальчики, а на щёку положили маленькую ладошку. Ребёнок вырвался из хватки старшего брата. От этого ещё больнее. Раньше на щёки его ложились мягкие, тёплые, большие ладони, и тонкие пальцы начинали его аккуратно поглаживать. Миши больше нет. Этот ребёнок не сможет его заменить. Никто не сможет его заменить. Саша больше не увидит своего Мишеньку. Всё что он теперь будет видеть — это просто копия, которая носит его имя. По щекам начинают катиться слёзы. Они обжигают щёки и горло, обжигают истерзанную душу. К горлу подкатывает ком. Дитя обнял столицу, но от этого становилось только хуже. Александр Петрович уже забыл про гордость. Как только ребёнок прижимается к нему, он перестаёт горько плакать, он начинает рыдать, срывая голос. Ему больно. Ему так больно, как ещё никогда не было. — Саш. Сашенька. Я здесь. Всё хорошо. — Раздаётся родной голос, отнюдь не детский. У Саши воздух заканчивается, и он открывает глаза, дабы увидеть, кто это говорит. На удивление Петербург не видит перед собой ни Киева, ни пустышки. Перед ним лишь его квартира. Темно, комнату освещает только настольная лампа, которую видимо включили только что. За окном дождь. Щёки его мокрые, дыхание прерывистое, значит, всё было по-настоящему? Нет, конечно, нет. Тогда бы его не обнимали так по-родному. Тогда бы он не чувствовал до боли знакомый запах парфюма. Тогда бы он не разглядел небесно голубые глаза, которые видели многое. Тогда бы, рядом с ним никто не лежал. — Миша… — Все, что проговаривает Александр, прежде, чем прижаться к любимому. Как же он счастлив, что это был лишь дурной сон.
Примечания:
Внешность маленького Москвы изменена по понятым причинам. Вспомните пост с Рязанью. А вот имя я менять не стала, так как решила, что без этого обойдёмся.
Надеюсь не получилось сильно бредово, для меня главное, что жажда утолена и эксперимент удался.
Пб открыта, всё таки писать ночью идея очень плохая, так что найдёте, отметьте.
Оставляйте отзывы, будет интересно почитать))
