Обучение / Tutoring

      Разглядывание задницы Сириуса Блэка — лучшая часть недели Гермионы.       Возможно, это не совсем корректная формулировка. Дело не в том, что это задница Сириуса, а в том, что она исключительна. Дело не столько в её очертаниях, сколько в запретности вида. Дело в озорстве, возникающем при взгляде на восхитительное тело мужчины, который старше её более чем на двадцать лет.       Если Гарри когда-нибудь узнает, что она думает о его крёстном отце, он убьёт её.       Но она ничего не может с собой поделать.       Задница у Сириуса хороша, даже великолепна. Ему повезло, что у него достаточно округлая задница, чтобы быть привлекательной и при этом не привлекать к себе лишнего внимания. Это утончённая красота — достаточно накачанная, но при этом аппетитная, и Гермиона гадает, насколько упругой она окажется, когда сожмёт её…       Если она вообще сожмёт её…       Или, ну, не сделает этого.       Гермиона никогда не прикоснётся к его заднице.       Нет.       Никогда.       Она уже давно смирилась с тем, что ей никогда не удастся испытать блаженное удовольствие от прикосновения к его заднице.       Поэтому Гермиона решает, что вместо этого она лучше потратит время на изучение его задницы.       Сириус почти не замечает Гермиону. Ни на семейных праздниках, которые Гарри настойчиво устраивает каждую неделю, ни, тем более, во время жалких предлогов, придуманных ею, чтобы проведать Сириуса и убедиться, что у него всё в порядке в условиях послевоенного мира.       Сириус, кажется, всегда держится в тени.       Это не беспокоит Гермиону.       Нет.       Нисколько.       Потому что она может оценить красоту тела Сириуса, когда находится рядом с ним.       Она тщательно подбирает время для разглядывания красавчика. Она ловко встаёт за ним, когда они вместе идут в гости к Гарри. Она наклоняется, чтобы завязать шнурки на своих кроссовках, когда они идут по узкой дорожке. Она движется на несколько шагов позади него, чтобы искоса разглядывать.       Она невероятно хитра.       Каждый день он носит облегающие брюки. По крайней мере, они ему идут. Она не может представить, как они смотрятся на других людях, скорее всего — свободно и мешковато из-за ранее упомянутой восхитительной задницы.       Иногда он надевает кожаные брюки.       Кожаные.       И кто теперь обвинит Гермиону в том, что она пялится?       Это весьма неподобающие отношения. Но, тем не менее, это всё же отношения. Вполне возможно, это — единственные в её жизни с тех пор, как она рассталась с Роном.       Она абсолютно одинока, у неё практически нет друзей, так что кто может упрекнуть её в том, что она наслаждается столь невероятно красивым мужчиной?       Возможно, ей нужно хобби.       Но однажды вечером у Гарри Сириус поднялся, чтобы принести Гермионе напиток, и у неё изо рта потекли слюни от того, как его бёдра при каждом шаге тёрлись друг о друга. Она поспешно вытерла слюну с лица и решила, что ей нужно нечто большее, чем это.       Её жизнь должна состоять из чего-то большего, чем просто представлять себе, как выглядит его упругая задница в брюках, спущенных до колен, и его член, засунутый так глубоко в её горло…       Ладно. Ей определённо нужно хобби.       Так она оказывается в местном общественном центре, сжимая в одной руке брошюру, а в другой — принадлежности для рисования.       В первый день занятий по живописи она меньше всего ожидает встретить того самого мужчину, из-за которого она переживает все страдания и трудности этого мира.       Сириус стоит посреди класса, расставляя холсты и краски.       По всему его телу размазана краска. Гермиона видит, как из-под воротника выглядывают синие мазки. Его руки испачканы зелёной краской, а белая рубашка — коричневой и фиолетовой. В его волосах даже есть оранжевые вкрапления.       Он выглядит сущим беспорядком.       Гермиона уже представляет, как приятно будет ублажить себя фаллоимитатором, как только она вернётся домой.       — Сириус? — спрашивает она, практически бегом направляясь к нему, чтобы рассмотреть его поближе. — Что ты здесь делаешь?       Он резко оборачивается, и на долю секунды она видит удивление на его лице, но затем он его подавляет.       — Думаю, я должен спросить тебя о том же, — говорит он и обводит взглядом помещение. — Это мой класс.       — То есть, ты хочешь сказать, что преподаешь… Сириус, ты же понимаешь, что это магловское заведение?       Он подмигивает ей и нахально ухмыляется, прежде чем сказать:       — Я люблю маглов. Преподавать, быть моделью, убирать, когда люди проливают все свои краски на пол. Мне нравится успевать делать всё понемногу.       Она оглядывает класс и находит несколько картин, подписанных «С. Б.» в правом нижнем углу.       — Ты надо мной издеваешься?       — А ты разве не самая умная ведьма современности? — говорит он медленно, обращаясь к ней, будто с укором. — Мне нравится рисовать. Поэтому я веду уроки живописи, чтобы это понравилось и другим людям. Это действительно не так сложно.       — Ты же не… — в её голове проносятся мысли о том, что всё это может быть розыгрышем.       Единственным человеком, которому она рассказала о своём намерении посещать занятия, была Джинни. Тогда это казалось хорошей идеей, чтобы избежать настойчивых советов Молли Уизли о том, с кем из её сыновей Гермионе следует встречаться дальше, но теперь она задаётся вопросом: не подумала ли Джинни, что это лучший момент убедить Сириуса поиздеваться над ней?       — Ты знал, что я буду здесь? Это Джинни тебя подговорила?       — Ты такая мнительная, котёнок, — сказал он, продолжая расставлять принадлежности для рисования. И, чёрт побери, если от такого обращения её трусики ещё не намокли. — Неужели ты думаешь, что я прошёл через все трудности обучения живописи магловским способом, явился в общественный центр и обманом заставил организаторов разрешить мне вести урок только для того, чтобы поиздеваться над тобой?       — Это похоже на то, что ты бы мог сделать, если честно.       Он рассмеялся.       — Наверное, так и есть, но я этого не делал. Это звучит очень сложно, а ты знаешь, насколько я не люблю делать больше, чем требуется.       — Хорошо… Зачем им понадобилось, чтобы ты работал моделью?       Он выглядит потрясённым этим вопросом.       — Чтобы они могли… Мерлин, ты знаешь, что это за класс?       — Конечно знаю, — говорит она, бросая свои вещи на стол в комнате.       — И ты… останешься?       И хотя этот курс был способом заставить себя перестать постоянно думать о Сириусе, она ни за что не откажется от такой возможности. Ведь это занятие создано для того, чтобы она могла любоваться им.       — Думаю, я смогу выдержать несколько часов, глядя на тебя.       Возможно, в этот вечер ей придётся купить новые батарейки для вибратора, но это — жертва, на которую она готова мужественно пойти.       Он смотрит на неё так, словно у неё выросла третья голова. Но также и так, как будто эта третья голова — самое возбуждающее, что он когда-либо видел.       — Ну, тогда тебе, наверное, стоит сесть на другое место.       Она прищуривается, но послушно следует его предложению.       Она пришла пораньше, поэтому теперь у неё достаточно времени, чтобы спокойно сесть и заняться разбором всех вещей, которые она приготовила для художественной сессии. Сириус удивлённо приподнимает бровь, глядя на то, сколько всего она достаёт из своей сумки.       Она достала акриловые и масляные краски, уголь, простые карандаши разной мягкости, цветные карандаши и многое другое. Она не знала, что ей понадобится, и поэтому решила быть максимально подготовленной.       — Какие-то проблемы? — спрашивает она, возможно, слишком резко.       — Сегодня урок рисования фигур. Речь идёт о набросках. Краски тебе не потребуются сегодня.       — О… ладно.       — Какой мягкости карандаши для эскизов у тебя имеются?       — М-м-м, все?       — Ты новичок, верно? Наверное, тебе подойдёт карандаш 2B и угольный стержень, если он у тебя есть.       — Есть, — говорит она.       Он отбивает ладонями ритм по своим бёдрам. Гермиона смотрит на него искоса.       — Ты нервничаешь?       — Нет, конечно, нет. С чего ты взяла… Я совершенно не нервничаю. Настолько совершенно, насколько это возможно.       — Если это потому, что мы с тобой знакомы за пределами этого места, я могу уйти. Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно.       — Я не испытываю дискомфорта. Если уж на то пошло, это тебе должно быть неловко.       — Мне? Мне абсолютно нормально, — говорит она. Гермиона бросает на него взгляд. Она не может понять, почему он так напуган. Неужели он думает, что ей здесь не место? Это магловское место, а она — маглорождённая. Возможно, она подходит для этого места куда больше, чем он сам.       Вскоре в класс входят другие люди.       Это почти исключительно одни женщины. Неужели это занятие только для женщин или его рекламировали для них? Она не помнит ничего подобного в своей брошюре. Она тянется в сумку, чтобы проверить.

      Рисование человеческой фигуры:

      Каждую среду в комнате «B» вы можете получить уникальный опыт рисования с натуры. Приносите свои художественные материалы и получайте удовольствие. Не бойтесь, приходите!

      Примечание: Это класс рисования обнажённой натуры. Участники должны быть старше 18 лет.

      Подождите… О, боги, нет.       Нет, нет, нет.       Этого не может быть.       Когда она поднимает глаза, Сириус уже расстёгивает рубашку.       Гермиону прошибает холодный пот, пока она пытается бесшумно собрать свои вещи и выскользнуть через чёрный ход, прежде чем она увидит… м-м-м, «чёрный ход» Сириуса.       К счастью, он стоит лицом к ней. Теперь она понимает, почему Сириус посоветовал ей сесть с этой стороны класса.       Это кошмар. Сейчас она проснётся и поймёт, что всё это — лишь страшный сон.       Она глядит перед собой. У неё так много художественных принадлежностей. Собрать их полностью практически невозможно. Что спасёт её человеческое достоинство: уход прямо в тот момент, когда преподаватель раздевается, или ожидание конца занятия, чтобы исчезнуть и официально написать на работе заявление о предполагаемом увольнении за две недели?       Она слышит звук, с которым вся его одежда спадает на пол. Она игнорирует инструкции, которые он даёт аудитории о том, как правильно зарисовывать его тело. И она пытается, но безуспешно, не смотреть на него.       Сириус Блэк стоит перед ней абсолютно обнажённый.       Мерлин, чёрт, о боги. Этого не может быть.       Не помогает и то, что он так же прекрасен, как она всегда себе представляла. На мгновение она залюбовалась тем, как напрягаются мышцы его спины, когда он начинает потягиваться.       Гермиона прочищает горло, пытаясь проглотить застрявший в нём ком. Она взрослая. Она может разграничить свои чувства относительно его тела и занятия. Это мастер-класс. Она взрослая. Она может это сделать. Она сделает это.       Она достаёт карандаш и начинает с основ, набрасывая очертания его тела, держа карандаш в руке.       Но в тот момент, когда она впервые прикасается карандашом к бумаге, Сириус делает глубокий вдох. Она с видимым удовольствием и ужасом наблюдает, как щёки Сириуса напрягаются при этом движении.       Грифель её карандаша с треском ломается о бумагу.       Она сейчас умрёт.       И не только она. Бедный патологоанатом, который будет делать вскрытие, узнает, что Гермиона Грейнджер умерла в трусиках, влажных, как озеро.       Она берёт другой карандаш, так быстро и бесшумно, как только может, и продолжает свой полный возбуждения набросок. Благодаря поверхностным знаниям о рисунке она знает, что начинать нужно легко и непринуждённо.       У него так много мышц на спине, бёдрах. Она едва позволила своим глазам скользнуть по ямочкам на его ягодицах.       У Сириуса спортивное телосложение. Его плечи накачаны и рельефны. И она даже не успела рассмотреть все его татуировки. Рисунки лениво тянутся вдоль его спины, словно дороги на карте. Ей интересно, каково это — провести языком по его коже.       Он выглядит так, будто пренебрегает тренировками в спортзале и предпочитает более практичные способы улучшить своё подтянутое телосложение. Она мысленно благодарит Гарри за то, что тот пригласил Сириуса присоединиться к его команде на пятничные игры по квиддичу в Министерстве.       Пока её глаза следят за контурами его тела, её рука пытается не отставать и повторять путь. Ей с трудом удаётся воспроизвести изгиб его ягодиц, но она старается изо всех сил.       Затем её взгляд опускается ниже — к той самой заднице, которая приковывала её внимание на протяжении многих месяцев. Она прекрасна. Даже лучше, чем Гермионе представлялось. Она хочет сжать её, ощутить твёрдость пальцами. О, Мерлин, как же ей хочется обхватить его ногами, пока он лежит на ней и трахает её.       И вот, спустя, как ей показалось, пять минут, Сириус наклонился (образ, который так же привлекателен, как и на слух) и натянул штаны. Он уже в рубашке, и ей хочется закричать.       У неё не было достаточно времени, чтобы запомнить этот момент. И у неё определённо не было времени, чтобы закончить его рисовать.       Но пора уходить. Ей нужно как можно быстрее собрать вещи. Отчасти это связано с тем, что Сириусу будет неприятно узнать, что она просидела за ним весь этот час.       Гермиона — реалистка, и она знает, что её поспешность в основном объясняется желанием попасть домой и в свою спальню с ещё свежими воспоминаниями о том, как выглядит Сириус.       — Котёнок, подожди, — говорит Сириус, когда она уже почти дошла до двери. Она оглядывается и с одинаковой благодарностью и досадой замечает, что на нём боксеры, а брюки по-прежнему болтаются в районе лодыжек.       Она кивает, издаёт мучительный пищащий звук и направляется к нему. Несколько студенток остались в стороне, задавая ему вопросы, хлопая ресницами и поправляя волосы. Сириус снисходительно улыбается им, и в конце концов они уходят. Теперь в классе остались только она и он. Гермиона надеется, что он не видит, как покраснели её щеки.       — Что думаешь? — спрашивает он.       — О твоей заднице?       — Ну, изначально я спрашивал о занятии, но сейчас мне гораздо интереснее услышать, что ты думаешь о ней.       — О, — отвечает Гермиона, её щёки теперь так ярко покраснели, что она уверена, что в мире не хватит красок, чтобы передать их точный цвет. — Я не…       — Нет, скажи мне. Что ты думаешь? Было ли это так великолепно, как ты себе представляла?       — Это было сносно.       Он усмехается.       — Сносно, да. Может, тебе стоило сесть напротив меня? Другая сторона у меня гораздо лучше, чем просто «сносная».       — Думаю, я не сделала этого только потому, что ты сказал мне сесть в другом месте. Тебе есть что скрывать, Сириус?       — Единственное, что я должен скрывать, это умопомрачительно огромный ч…       — Как насчёт того, чтобы я вернулась на следующей неделе и посмотрела на него своими глазами? — сказала Гермиона, вскинув бровь.       — Не сможешь, — просто отвечает он, скрещивая руки на груди.       — Почему? Ты боишься? Я только научилась рисовать человека со спины, но всё ещё не умею спереди. Если я приду, то смогу хорошо рассмотреть тебя со всех сторон. Выяснить, насколько твоя кричащая внешность компенсирует другие вещи.       Она играет в опасную игру. Поскольку есть шанс, что он может отказать ей прямо сейчас, и она навсегда лишится возможности увидеть другую его часть. Самую важную.       Он громко смеётся.       — Поверь мне, милая, это мало что компенсирует. Но сегодня я был моделью только в качестве замены. Наша постоянная была вынуждена всё отменить. Видишь ли, мне больше нравится преподавать, а не позировать.       — О…       — Не расстраивайся, котёнок.       — Я не расстроена, — лжёт она. Гермиона опускает взгляд вниз, на долю секунды представляя, что именно упустила.       — Дай мне посмотреть, что у тебя получилось, — говорит он, указывая на её блокнот.       — Зачем…       — Потому что я твой преподаватель. Я хочу посмотреть, хорошо ли прошло моё обучение.       — Ты почти не учил нас. В основном ты практически стоял неподвижно.       — Всё это часть моего гениального подхода к обучению. Серьёзно, дай-ка я посмотрю. И дам тебе несколько советов по повышению качества.       Часть её души боролась с негодованием, которое пришло от того, что Сириус решил, будто он лучше неё. Но он учитель, а она любит учиться. Поэтому она достаёт свой лист, и они вместе смотрят на него.       — Неплохо, — сказал он с одобрительным хмыканьем. — Правда, на спине у меня несколько больше мышц. Вот здесь, — он указал на свои плечи, — находится трапеция. Тебе, пожалуй, стоит добавить сюда ещё немного деталей. Тем более, что мои выглядят впечатляюще.       Она закатывает глаза, но смотрит туда, куда он указывает. Он прав. Ей хочется проклясть его. Потому что он наглый и он прав.       — Рисунок не так уж хорош, — пробормотала она.       — Он довольно хорош для первой попытки. Хотя тебе будет полезно ещё немного попрактиковаться, — непринуждённо бросает он.       О, как бы она хотела ещё попрактиковаться, особенно если бы это означало ещё дольше смотреть на него.       — Ты бы хотела этого? — спрашивает он. Его взгляд всё ещё прикован к наброску. — Ты бы хотела ещё немного попрактиковаться?       — Конечно, кто будет моделью на следующей неделе…       — Нет, я имею в виду, конечно, ты можешь практиковаться с ней, но я могу дать тебе дополнительные занятия, если хочешь.       Она молчит, позволяя смыслу его слов укрепиться в разуме.       Дополнительные занятия?       Дополнительные занятия с Сириусом? Серьёзно?       Он качает головой и смотрит на неё с робкой ухмылкой и розоватыми щеками.       — Послушай, если тебе не нравится то, что я предложил, просто забудь об этом, но если ты хочешь… узнать больше, то приходи завтра на Гриммо. Я могу дать тебе частный урок.       Он делает паузу на последнем предложении, и его смысл становится ясен.       При одной мысли об этом у Гермионы сводит желудок.       — Конечно.       Она кивает и сбегает, прежде чем он успеет спросить у неё что-то ещё.

***

      На следующий день на работе Сириус заглядывает к ней во время обеда. Она опрокидывает чашку с чаем, и ей становится не по себе от того, как Сириус ухмыляется ей, пока она наводит порядок на своём столе.       — Ч… Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.       — Я пришёл пообедать с Гарри, но, что более важно, я хотел узнать, увижу ли тебя сегодня вечером, — он длинными шагами направляется к её столу. Она старается не смотреть на его тело, пока он это делает. — Или, возможно, конкретнее, встретимся ли мы завтра?       Она облизнула губы при одной мысли об этом. Было бы приятно увидеть его во всей красе.       Несмотря на это, она продолжает разыгрывать безразличие. Гермиона пожимает плечами, гордясь тем, что у неё это получается.       Он снова смотрит на неё.       — Послушай, милая, если тебе не хочется этого делать, ты не обязана. Я не буду осуждать. Серьёзно, я уверен, что будет несколько неловко видеть меня…       — Ты хочешь сказать, что я струшу?       Его нахальный взгляд возвращается.       — Я не знаю. А тебе как кажется?       Сохраняя зрительный контакт, она берёт свой планировщик и перо, затем делает пометки в своём расписании.       Увидеть член Сириуса Блэка.       Она передаёт планёр ему через стол. Его глаза расширяются, когда он видит, что она написала.       Сириус улыбается.       — Что-нибудь нужно взять с собой? — спрашивает она.       — Ни о чём не беспокойся. В Поместье у меня есть всё, что может понадобиться.       — Если что, я люблю холсты побольше.       Сириус наклоняет голову, сохраняя улыбку на лице.       — Такое у меня есть. Хотя, иногда люди говорят, что дело не столько в размере холста, сколько в умении им пользоваться.       — И у тебя хорошая техника?       — Фантастическая. Я много практиковался.       — Могу только представить, как часто ты самостоятельно отрабатывал её.       Её сердце бешено колотится от словесной перепалки, происходящей между ними. Она так возбуждена, что готова сорвать с себя юбку сию минуту и сказать Сириусу, чтобы он взял её.       — Я постоянно практикуюсь сам с собой, иногда с моделями, чтобы иметь больше пользы, — говорит он.       — Со многими моделями?       — Скажу иначе: с довольно большим числом. Я ещё не нашёл идеальную музу. Может быть, ты могла бы стать ею для меня.       — Поживём — увидим.

***

      Она не струсила. По правде говоря, она гордится собой за проявленную храбрость. Она сама не знает, почему решила прийти на Гриммо, чтобы увидеть его.       Вернее, знает. Она надеется, что причина, по крайней мере, составляет шесть дюймов. Желательно больше, особенно если ей захочется растянуться.       Она представляет, что Сириус будет очень хорош в растяжке.       Он, по-видимому, хорошо знает анатомию. Может быть, он сможет разрисовать её тело и оставить отпечатки пальцев на тех местах, к которым будет прикасаться чаще всего.       Он сидит в кресле и ждет её, перекинув лодыжку через колено. Он улыбается, когда пламя загорается и она проходит внутрь из камина.       — Гермиона, — говорит он, и от его голоса вдоль позвоночника пробегают мурашки предвкушения. — Я не был уверен, что ты действительно придёшь.       — Я тоже.       — Хочешь выпить? — спрашивает он, уже беря её за руку и выводя из комнаты.       — Конечно.       Путь до его художественной мастерской проходит как в тумане. Ей кажется, что она парит туда в состоянии вожделения в сочетании с предвкушением.       Он усаживает её перед бумагой.       — Смотри, самое важное, о чём нужно знать, когда пишешь человеческую фигуру, — это пропорции. Мне нравится думать, что я полностью пропорционален, во всём. Хочешь убедиться?       Она кивает.       Он цокает.       — Котёнок, я должен услышать, как ты это скажешь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я тобой пользуюсь.       Она трёт бёдра ладонями, страстно желая хоть какого-то облегчения.       — Сириус Блэк, во имя Мерлина, богов и всего, что только можно придумать, пожалуйста, покажи мне свой член.       — Ох, что же ты со мной делаешь…       И, прямо как тогда, его брюки падают на пол.       Гермиона не то чтобы открыла рот — скорее, её челюсть отвисла сама по себе. Ей хочется, чтобы Сириус просто отбросил в сторону притворное занятие искусством, засунул свой член ей в рот и дал почувствовать, как восхитительна на вкус его сперма.       У Сириуса Блэка очень впечатляющий холст.       Он обладает идеально пропорциональным пенисом. Она визуализирует палитру с разными цветами, чтобы найти правильный оттенок розового, или, может быть, румяного-красного, чтобы набрать его на кисть.       По всей груди у мужчины проходит спираль из чернил. Татуировки переплетаются на мышцах живота, огибая основание его члена. Прекрасного члена.       Сириус выглядит ещё более впечатляюще, чем то, каким она его себе представляла.       — Хм, — произносит Сириус, постукивая себя по подбородку. — Это кажется не совсем справедливым.       Она лепечет что-то бессвязное. Честно говоря, кажется удивительным, что ей удаётся открывать рот и издавать какие-то звуки, которые не являются стонами.       — Я думаю, может быть, тебе стоит стать моей моделью. Может быть, ты позволишь мне увидеть, как ты выглядишь под одеждой. Для меня было бы честью изобразить тебя.       Она встаёт, торопясь сбросить как можно больше одежды. Она хочет обнажиться перед ним как можно скорее.       Он улыбается, глядя на её нагое тело.       — Знаешь ли ты, — говорит он, любуясь ею, — что иногда искусство легче даётся, если оно более осязаемо?       — Правда?       — Я бы хотел почувствовать, с чем мне предстоит работать.       — Ох, Мерлин, блядь, прошу, сделай это.       Он протягивает руку вперёд, чтобы обхватить её грудь. Они оба стонут от этого прикосновения.       — Хочешь знать, как я научился рисовать? — сказал он, поглаживая пальцами её сосок. — Я хотел татуировку, и ни один из мастеров, которых я посещал, не был достаточно хорош для этого.       — Твои… чёрт… татуировки — прекрасны.       Его смех звучит глухо, когда он проводит рукой по её телу, медленными движениями вниз по животу, останавливаясь на лобке.       — И мне так кажется. Не хочешь попрактиковаться в рисунке? — он легонько обводит пальцами клитор, а другой рукой он направляет её, чтобы она встала перед ним. Они оба обнажены, и она чувствует, как его твёрдый член упирается в заднюю часть её бедер.       — Прямо сейчас?       — Думай об этом как о расширенном уроке, во время которого великий учитель покажет, как написать картину из чего угодно.       Его пальцы скользят по клитору, одним длинным пальцем он обводит его. Давление минимальное, но достаточное, чтобы она захотела большего. Сириус касается губами её шеи, нашёптывая в кожу о том, что нужно будет написать.       — Видишь эту миску с фруктами? — спрашивает он, проводя пальцами вверх и вниз по её складкам. — Поставил специально для тебя. Ты можешь — боги, ты такая мокрая — сначала попробовать изобразить её.       Она кивает, кусая губы.       Он раздвигает её бедра, чтобы иметь больше доступа к её вагине, и вводит один палец внутрь.       — Начни с основных контуров, — говорит Сириус, скользя языком вниз по шее. Он оставляет за собой влажный след из слюны. — Штриховкой займёшься позже.       Её рука дрожит, пока она рисует форму миски. Она пытается не напрягать руку, успокоить дрожь, но это почти невозможно, не тогда, когда Гермиона чувствует, как он двигает пальцами внутри неё.       — Боже, не останавливайся, — стонет она.       — Я не остановлюсь, пока ты не попросишь об этом.       Сириус медленно надавливает на её спину, скользя членом по коже. Гермиона выгибается, и тогда он вводит в неё ещё один палец.       Когда он ускоряется, она понимает, что не может продолжать рисовать. Она закрывает глаза, сжимая пальцами карандаш.       Внезапно он останавливается, убирая пальцы. Он обхватывает её руку, отчего тыльная сторона ладони Гермионы становится липкой от собственной смазки.       Она начинает хныкать из-за потери контакта.       — Продолжай рисовать. Сосредоточься, котёнок, — говорит он.       Она сосредотачивается, снова начиная рисовать. Он возвращает пальцы на место, касаясь клитора.       — Знаешь, что поможет мне лучше сфокусироваться? — она прижимается спиной к его члену. — Трахни меня. Думаю, это действительно бросит мне вызов.       — Отличная идея. Я так и знал, что ты окажешься прекрасной ученицей. Ты всегда была хорошей девочкой.       Она стонет, услышав эти слова, а затем звук усиливается, как только Гермиона чувствует, как Сириус упирается членом в её вход.       Первый толчок кажется пробным. Они оба привыкают к ощущениям. Вначале она чувствует небольшой зуд от того, как член становится твёрже внутри неё, а затем это заменяется единственным ощущением — ощущением правильности момента. Она заполнена им полностью, и это оказывается куда лучше, чем она могла себе представить.       Она сжимает его стенками, безуспешно пытаясь сохранить возможность писать натюрморт. Они оба дрожат.       Он водит пальцами по клитору в такт своим движениям.       — Я заставлю тебя сильно кончить, — хрипит он, прерываясь на поцелуи в шею. — Я буду слушать стоны, срывающиеся с твоих красивых губ, и мне будет хорошо от этого. Потому что… потому что ты заслуживаешь этого, ведь так? Почему ты этого заслуживаешь?       — Я не… знаю. Я не знаю.       — А я думаю, что знаешь, ведь ты хорошая девочка, да?       — Да, я хорошая девочка. Прошу…        Она опускает руку. Карандаш катится по полу в сторону от неё.       И, как и было до этого, Сириус останавливается, ожидая, пока она продолжит написание натюрморта.       — Чёрт, Сириус, — хнычет она, применяя невербальное акцио, пока удовольствие от ощущения наполненности не улетучилось.       — Я же говорил тебе, это всё во благо искусства. Продолжай. Рисуй.       Вернув её руку на холст, он медленно входит и выходит из неё, и Гермиона снова наполняется прежними чувствами. Она ощущает подступающий оргазм и ей следует продолжать работать, чтобы достичь его.       Он стонет, двигаясь в ней быстрее.       — Котёнок, ты такая узкая. Я разрисую твою спину своей спермой. Ты будешь выглядеть так красиво. Моя маленькая прекрасная картина.        Гермиона закатывает глаза, но продолжает держать руку вытянутой, выводя на холсте всякую ерунду.       — Такая хорошая девочка, такая хорошая, ты такая хорошая девочка, — бормочет он. — Я хочу, чтобы ты кончила. Кончи прямо сейчас. Ты ведь можешь сделать это для меня?       — Я… я могу. Я могу это сделать.       Он врезается в неё, и она не может думать ни о чём, кроме как о том, чтобы кончить. Если она не кончит прямо сейчас, то рискует разорваться.       Она громко стонет, когда оргазм пронзает её тело. Он настолько сильный, что кажется, способен спалить дом Сириуса дотла.       — Боже, как же охуенно…       И затем Сириус резко выходит из неё. И, как знаток своего дела, он расписывает её спину и бёдра своей горячей головкой. Она думает о том, как он ставит свои инициалы в углу своих готовых картин, и представляет, как хорошо будет смотреться «С. Б.», написанная на её теле его семенем.       Они оба пишут картины, их тела сплетаются друг с другом. Если бы Сириус не держал Гермиону, она уверена, что упала бы на пол.       — Что думаешь об этом уроке? — спрашивает он.       — Думаю, мне нужен постоянный репетитор.       — И я могу им стать.