дом.

Оказываться в родных местах приятно. У Кейтлин в голове бесконечной лентой проносятся картинки, такие пестрые и живые, что кажется, стоит только руку протянуть — окажешься затянут в калейдоскоп событий. Вот Дилан, лихо управляя толпой шустрой малышни, идет на дневную прогулку к озеру. А вот тот же самый Дилан, сидя за завтраком, неожиданно подскакивает, заставляя полусонных вожатых встрепенуться, сверяется с часами и, дожевывая на ходу свой завтрак (все по классике: два ломтика ветчины и один сыра), хватает кружку с горячим чаем и бежит в сторону радиорубки. На улице зябко: солнце еще не успело пригреть землю, стояла роса и дул прохладный ветерок, разнося по территории лагеря головокружительные запахи лета. Да, эти рассветы определенно могли побороться за звание лучших в жизни Кейтлин: в городской рутине подобные природные явления терялись за однотипными многоэтажками, смешивались с шумом машин, сливались с окружающей действительностью и теряли всякое очарование. Сливались и звезды в ночи. В Хэккетс Куори было по-другому: над головой тысячи звезд задорно плясали и, как казалось Кейтлин, всегда ей зазывающее подмигивали, словно говоря, закружись в этом танце с нами, детка, тут так хорошо! А потом счастливые картинки прошлого меняются, черной краской заплывают, и эти пятна уже не смоешь. В блеске луны (как начищенное блюдце) мерещится, что эти воспоминания вымазаны кровью. Воздух по-прежнему свеж, в легкие забивается ароматом листвы и древесины. Лишь изредка можно уловить запах звериного пота и шерсти — это похоже на предупреждающий выстрел (беги, глупец, беги, пока я далеко, беги, пока есть шанс убежать). Кейтлин подскакивает на кровати, стоит ей услышать первый хлопок. Быстро и шумно дышит, пару раз шмыгает носом: еще немного и, кажется, соленые реки начнут щипать щеки, но этого никогда не происходит. Кейтлин, вообще-то, девушка сильная: не заплачет и не застонет, и коль попадет в передрягу, рука ее не дрогнет. (Ночь — лагерь — машина — промах — и Дилан, заслоняющий ее собой, когда та мерзкая тварь с огромной пастью прыгает на нее) Кейт быстро вертит головой, словно старается вытряхнуть из нее ворох ненужной пленки, в надежде, что это поможет. Делает глубокий вдох, закрывает глаза, и слышит там, на границе сна и реальности, обрывки слов, чужим голосом произнесенные, складывающиеся во фразу («Беги, Кейтлин, живо уходи отсюда»). В полутонах ей чудится что-то большее, чем беспокойство. Кейтлин устало откидывается на кровать и щурится: тонкая полоска света падает ей прямо на глаза, а это значит, что уже наступило утро и можно снова сбегать в привычную картонную реальность, наспех склеенную из подручных средств (первый попавшийся колледж, случайные приятели, с которыми удобно зависать после пар, и работа в архиве среди пыльных бумажек — не лучший вариант, но после летнего шоу на выживание покажется раем). В таких декорациях теряются имена и лица, теряются события и обстоятельства, подобно городским рассветам и звездным рандеву. «А может, попробуем?» Кейтлин берет в руки телефон и гипнотизирует его в руках, надеясь на звонок/приглашение/сообщение, надеясь на что угодно, но тот продолжает молчать. Как в прошлый вечер и в прошлое утро, и в сотни прошлых дней. Дилан не позвонит. Дилан любит шутить, и это та вещь, о которой ей следует почаще себе напоминать, но его игривый легкий смех все еще ложится на заманчивое предложение в туманном будущем сходить в какое-нибудь заведение с возможным продолжением, произнесенное, как и полагается всяким подобным предложениям, между грудами мусора на свалке Хэккетс Куори. Там им и место, — думает Кейтлин, не уточняя, о Дилане она или о своем летнем приключении, откидывает телефон на тумбочку, поднимается с кровати и лениво шагает на кухню, чтобы сделать себе завтрак. И все же приятно оказываться в родных местах, особенно если это место — твой дом.