«Господь мой, я боюсь. Молю тебя о твоей любви и прошу, защити меня от всего этого зла»
«ДА КАКОГО ЧЕРТА ЭТО ПРОИСХОДИТ ИМЕННО СО МНОЙ? ЧТО Я СДЕЛАЛ ТАКОГО ЧТО ЭТА ТВАРЬ ПРИШЛА КО МНЕ? За что я удостоен этих мучений? Боже, пожалуйста, сейчас ты мне нужен как никогда. Мне страшно,
мне страшно…»
«Я не хочу умирать, господь. Уже который лист бумаги исписан лишь моими мольбами о помощи. Почему ты перестал меня любить, Всевышний? За что я стал так для тебя грешен? Почему оно продолжает смотреть на меня даже через ЭТУ ЧЁРТОВУ ДВЕРЬ?»
«Никто не придёт… НИКТО НЕ ПРИШЁЛ. ДАЖЕ ЭТИ УЩЕРБНЫЕ КОПЫ СО СВОИМИ ГЛУПЫМИ ОБЕЩАНИЯМИ НЕ ПОСТУЧАЛИ В ДВЕРЬ. ПРОШЛО УЖЕ БЛЯДСКИХ 6 ДНЕЙ И НИКТО ДАЖЕ НЕ ВСПОМНИЛ ОБО МНЕ. Кому я даровал возгласы радости и надежды? Кому я верил всё это время?»
«никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.никто ͅне пр͟ишёл никто ͅне пр͟ишёл за̇ ͅмной.»
«мои глаза широко открыты»
— Я больше этого не выдержу, — шёпотом, чуть ли не выдавливает из себя Марк, и бедная, среднего размера тетрадь тут же отлетает в сторону и падает на тумбу.
— Отвечаю, я достану этого ублюдка.
Тихий шум от неловких телодвижений парня заполоняли комнату, пытаясь ненароком привлечь внимания той твари. Невольный скрип от постели, разочарование в самом себе, но до сих пор полнейшая тишина с другой стороны двери. Оно не услышало, Бог всё же существует. Еле как найдя в себе силы для подъёма с кровати, Хитклифф решается на пару шагов, и, наконец, обмяклые ступни медленно пробираются к комоду.
Обычно ночью в своей комнате мы ощущаем себя как дома, в полном спокойствии. Но почему для Марка его же дом превратился в целую мышеловку? При каждом своём неуклюжем движении, он словно в сотню раз натыкается на сыр и пробивает себя железным прутом. Расстояние от места его сна и до комода не слишком великое, но в такой атмосфере все движения замедляются в тысячу раз, становятся на столько тягучими, что даже от такого становится безумно больно. Но всё же приглушëнные шаги давали надежду на спасение. И вот уже тёмно-серая фигура стояла в плотную с комодом.
Нет, уже не страшно. Парень решительно отодвигает один из отделов этой мебели. Слипшиеся глаза своим взором пытались найти хотя бы одно знакомое очертание внутри отсека. Пистолет. Пистолет отрадный самим отцом Марка, для сохранения своей жизни и не только своей. Каждый божий день транслировали эти оповещения о мерах предосторожности при встрече с этими ебучими существами. Заявляли о том что достаточно иметь при себе оружие и здравый рассудок. Но поможет ли это? Марк не знал. Даже с его нелепыми надеждами, он до сих пор терзал свою душу сомнениями. Откуда ему знать что это ему поможет? Может всё-таки стоит ещё посидеть здесь пару деньков и…
— Ни за что, нет. Ты Марк, Марк Хитклифф, сейчас же пойдёшь и влепишь этой скотине пулю в лоб. И этот кошмар наконец закончится. Кому ты блять сдался кроме самого себя? — после окончания фразы, комната опять залилась одним резким звуком, а именно ударом об вверх комода. Парень раздвинул руки по краю мебели, облокачиваясь на ту. Тяжелый вздох.
Лицо продолжало мирно вглядываться в рельеф пистолета. Он являлся ключом к спасению, но в тоже время такой больной точкой для самого Марка. Сам по себе он ни разу в своей жизни даже не давал дружеский пинок под зад, а тут взять пистолет в руку, направить на это чудо в перьях и выстрелить.
— Надо просто выстрелить… Почему ты ломаешься? В который раз ты разочаровываешь всех, а тут блять самого себя. Да что со мной не так? Боже, почему…
Тот сложил руки вместе, начиная муторно читать про себя молитву.
Словно это здесь поможет. Каждое слово для него постепенно начинало прорезать голову своей болью. «Кому я всё это время верил?», именно это до сих пор летало в его мыслях, что так же мешало собраться с силами. Его глаза под натиском век нервно дергались, словно те жили отдельно он самого тела. Он перестал верить, может быть и в самого себя? Глаза распахнулись, но с какой болью. Молитва была закончена, но душа всё равно дико пульсировала от разочарования.
— П-перестань Марк, тебе никто не поможет. Только ты, только я…
Бледные, трясущиеся от страха руки медленно ползли к пистолету. Подушечки пальцев нежно опустились на оружие, начиная болезненно и душевно жечь, с отрицанием начиная всё больше прикасаться к каждому сантиметру на предмете. Охваченный всеми пальцами пистолет уже мирно находился в ладони Хитклиффа. Почему в комоде он выглядел менее устрашающе? Сейчас дуло пистолета прямиком направляется в сторону белоснежной двери. Как же сильно она символизирует для Марка свободу и чистоту. Словно пристрелив эту тварь, он очистит все своим грехи и наконец воссоединится со своим Господом. Слабые вздохи, всхлипы. Те самые звуки горя, прознающие каждый нерв. Но всё же как приятно это чувствовать вновь, эту боль, эту боль с надеждой на светлый конец. Он так сильно измотан. Хочется просто упасть на пол или на столько сильно влепить кулаком об стену, чтобы то существо само пришло к нему, выбив при этом дверь, и наконец убить самого Марка Хитклиффа.
— О чем я думаю… Я не хочу умирать.
Прикрыв и так уже свои солёные губы от слёз, тот неистово пытался приглушить свой поток мыслей.
— Почему я хочу умереть? Откуда такие мысли? Господь меня тогда точно не простит, — опустошённо шептал Марк, словно опять начиная зачитывать мантру. Его мозг продолжает борьбу с душой, предпринимая и так уже самые глупые решения. Но он так и не дошёл до самого главного — надо просто выстрелить.
Отклеив свои руки от края комода, тот вытягивает руки перед собой, смотяр на свои обе ладони. Одна пустая и девственно чиста, вторая сильно сжимает пистолет. Перемещая взгляд с одной руки на другую, Марк в последствии неверно вздыхает, словно убирая все грехи с его души. Это же обычный пистолет, почему он так его «боится»? Факт неизвестности — вот что было преградой для парня. Может быть просто появившийся около этого чуда Хитклифф моментально упадёт в обморок от страха. Парень продолжал стоять, при этом всё больше глотая большие клубки воздуха. Но вот уже, пускай и медленно, начинает поворачивается в сторону двери.
Сама дверь так спокойно стояла, словно ей в целом было плевать на обстановку. Даже в полной темноте, она мирно продолжала сиять оттенком извести, оповещая о своей божественности. Для Хитклиффа она была воплощением самого бога, ведь только она сдерживала эту чертову тварь.
Глаза прям таки и впивались в силуэт этой двери. Но даже это никак не влияло на её чудесный вид. Сама дверь начала медленно продвигаться ближе, ведь Марк наконец осознал что имеет при себе две ноги и уже более уверенными шагами начинает свой путь.
Было неистово больно. Каждые шаги для него становились смертельными. Он шёл словно на свои же похороны, склонив голову вниз. Не слишком громкие скрипы, всхлипы сопровождали его уже как верные друзья. Было правда не страшно, пытался внушить себе Хитклифф. Мозг категорически запрещал идти на такой безбашенный поступок, но что ему оставалось делать? Ждать он просто больше не мог, ведь ещё бы чуть-чуть и от него бы остались только свежие куски плоти. Пройти оставалось совсем немного, но сердце так билось внутри. Марк готов был его со всей силой вышвырнуть, чтобы даже хотя бы не чувствовать эту боль в нём.
Он молчал. Он боялся даже слишком громко дышать, да даже его моргание слышалось в такой посмертной тишине. Но всё же он как крест уже стоял около своего спасение. Она до сих пор отдавала свои небольшие лучи святости белоснежного оттенка. Было так тревожно, но одновременно так спокойно, ведь ему оставалось сделать совсем немного — выстрелить.
— Давай же Марк, перестань.
Но тот не сдвинулся дальше, а лишь посмотрел на тумбу что была справа от него. На ней лежала его же камера. Искра, буря… Марк сам не понимал зачем он её хочет взять собой, при этом вести на ней запись. Нет. Ему хотелось пролить свет на этих тварей. Он жаждал справедливости. Ведь если он погибнет, то это хотя бы кто-то увидит. Одним ловким движением он хватает с собой камеру, быстро включая ту и настраивая фокус. Теперь точно пора.
Он хватается за ручку двери. Медленно её проворачивает, но пока ни один звук с другой стороны не был слышен. Парню всё больше становилось спокойнее от того что просто даже находился рядом с дверью. Странно правда? Он понимал что в конце концов всё обойдется. И наконец, звук щелчка и до боли больной скрип двери.
Мгновенно тишина прекратилась. Та начала неистового заполняется чем то очень тяжелым и противным. Из той тучи тьмы послышался смех. Хитклифф такого смеха ни разу своей жизни не слышал, поэтому отпустив ручку, его снова начала поглощать паника. Какая ещё паника? Это был до глубины души страх. Его руки тряслись, а смех продолжал доносится, всё больше приближаясь к парню.
Он не может так просто стоять и трястись как осиный лист, поэтому худощавая рука вытягивается вперёд, ожидая появления фигуры из вне. Звуки становились резче, тяжелее. Он был полностью поглощен тьмой.
Фигура. Темная фигура, самая обычная. Но Марк в ней увидел что то знакомое. Оно выходило из темноты всё больше, словно плывя в воздухе, приближаясь к тому. Смех не переставал выходить из его уст, звук продолжал нарастать и всё больше бить по ушам. Та вновь замерла. Её взгляд пронзал каждый нерв Хитклиффа. Но почему он ощущал что то знакомое в этой фигуре? Может быть это-
— НЕТ. ТЫ ЧЕРТОВ УБЛЮДОК!
Глаза резко открылись. Солённые выделения из глаз сочились рекой. Он не пог больше сдерживать порыва эмоций, поэтому максимально сильно прижал свои трясущиеся ладони к лицу. Марк пытался хоть как то заглушить его же голос, но всё было четно, всхлипы сами выходили наружу. Вдруг около него начались активные движения, и нежные руки медленно подползли к талии парня, немного приобнимая.
— Снова кошмар?
Голос Цезаря был колыбельной для Хитклиффа. Моментально повернувшись к тому, он продолжил плакать прямо в грудь парня. Он так же не мог не приобнять своего возлюбленного. Брюнет лишь медленно и томно напевал мелодию, пытаясь успокоить Марка. Его рука ловкой украдкой пробрались в растрёпанные локоны Марка, начиная потихоньку поглаживать и массировать голову. Было так спокойно. Бедному парню так хотелось ещё больше заплакать, но даже такой нежный взгляд со стороны Цезаря моментально убирал все волнения. Шатен всё больше обнимал того, при этом его горькие вздохи постепенно уходили прочь. Торрес убрал свою руку от волос парня и направил её в сторону лица Марка. Ладонь мирно расположилась на скуле Хитклиффа, а большой палец медленно стирал такие обильные слёзы. Даже когда тот плакал, он не переставал быть таким красивым. Его небрежные волосы, немного распухшие глаза, но до сих пор сияющие любовью. Они правда любили друг друга. Их сердца в такие моменты начинали биться в один унисон, а их взгляды были лишь направлены друг на друга.
Внезапно чужие губы приближаются к до сих пор поджатым губам другого парня. Руки Цезаря продолжали поглаживать лицо плаксы, но уже начиная потихоньку притягивать его ближе к себе. И вот они почти в миллиметре друг от друга. Наконец чужие губы нежно касаются других, а лицо Марка заливается ярким оттенком крови.
