Слишком легкое наказание

Комнату наполняла странная, абсолютная тишина, которую не нарушали естественные даже в столь поздний час едва уловимые звуки — легкое поскрипывание мебели, слабое потрескивание остывающих в камине углей, отдаленные сигналы машин, какие-то шорохи. Я теребил пальцами узел веревки и неотрывно смотрел на молодого парня, напряженно застывшего на фоне заставленной книгами стены. Внимательно вглядываясь в его бледное и очень милое лицо, я не различал в нем ни малейшего признака каких-либо эмоций: ни страха, ни скорби, ни даже презрения. Наконец я накинул петлю себе на шею и слегка трясущимися руками затянул узел. Получилось туговато — я немного ослабил петлю. Тем временем мой мозг нескончаемой лавиной осаждали всевозможные мысли. — Не волнуйся, Тош, это займет всего несколько секунд, — сказал я, стараясь не совершить ни малейшего движения, от которого могла рухнуть лежавшая под ногами кипа книг. — Только, пожалуйста, постарайся запомнить мельчайшие детали. — Не надо, Арсений, — голос его был под стать лицу — такой же блеклый, невыразительный. Я никогда не мог до конца понять, какие мысли населяют этот бестолково организованный разум. По образу своего мышления Антон был совершенно непохож на остальных парней. — Я должен это сделать. — Ты постоянно это говоришь, но я не верю тебе. Ты специально это делаешь, чтобы только сильнее помучить меня. — Антон, не веди себя как ребенок. Легкая, милая улыбка тронула его губы. Игриво? Ласково? Тронула — и тут же исчезла, растворилась. — Подожди! — Ну, что там такое? — пролепетал я пересохшими, губами. — Кто-то идет. Сверкнуло стальное лезвие ножа, который он быстро спрятал у себя за спиной. Шаги послышались откуда-то из коридора, за пределами нашей квартиры. На какое-то мгновение они смолкли, затем раздались снова. Я не сводил взгляда с его покорно выжидающей фигуры. Мне только показалось или он на самом деле улыбнулся? — Не к нам, — облегченно вздохнул я, хотя это было понятно и без моих слов. Пожалуй, он даже не услышал меня. — Арс, зачем тебе все эти жертвы? — И снова ни малейшего оттенка страсти или выражения в голосе, который позволил бы понять ход его мыслей. Я промолчал, подождал несколько секунд. Пожалуй, даже не несколько, а всего какую-то жалкую секундочку, а потом поймал себя на мысли: «А есть ли хоть какой-то смысл в этом балансировании на стопке книг с петлей на шее?» Кадык мой судорожно дернулся. Стоять так было неудобно, а кроме того слишком уж больно впивалась в тело веревка. Я вытер влажные ладони о брюки. Лишь несколько минут назад я ослабил петлю, но она снова почему-то затянулась. В потаенном уголке сознания, в данный момент принадлежащем мне лишь весьма относительно, всплывали отдельные слова, которые постепенно складывались в целые фразы. «Рассудок его был сродни птице, безнадежно бившейся о прутья клетки… » Нет, не пойдет. «Его разум, паривший на крыльях одинокой птицы…» Так, уже лучше. Завтра надо будет как следует отшлифовать эту фразу. Завтра? «Даже в последние минуты своей жизни человек не перестает строить планы на Завтрашний день. Да и есть ли предел для полета человеческих надежд?» Только бы не забыть эту фразу. Получилось вроде неплохо. Веревка. Я, наверное, вспотел, ее волокна впитали влагу и потому она сократилась, стянулась. Хотя нет, это невозможно. В любом случае нет никакого смысла чего-то ждать. Я должен одолеть концовку романа. — Сейчас, пожалуй, уже можно, — сухим и каким-то деревянным голосом выдавил я. На глаза попался стакан с водой. Если сослаться на жажду, то удастся хоть ненадолго оттянуть время. Я зримо представлял себе, как струится по пересохшему горлу вода. Глоток воды — и веревка тысячами игл впивается в горло: потрясение от осознания того, как холодная жидкая масса струится вниз по судорожно, омерзительно сжимающемуся и расширяющемуся пищеводу… Нет-нет, мне совсем не хочется пить. Я молча смотрел на парня и чего-то ждал. Он тоже ждал и, казалось, готов был прождать так целую вечность, все с тем же слабым намеком на улыбку — загадочную, ледяную улыбку, застывшую на его карминно-красных губах. Мой разум словно бросился вскачь — отрывистые фразы и разрозненные слова сменяли друг друга. Все ощущения предельно обострились, предстали во всех своих мельчайших деталях. Все, что было связано с Антоном и этой комнатой, срослось, с безумной силой спаялось с чувствительными тканями моего мозга. Отсветы пламени камина румянят старинную медь. Черная дыра на книжной полке, зияющая подобно кровавой ране. Письменный стол завален листами рукописи — разрозненными клочьями ненаписанного пока романа. «И окно, — нашептывала другая часть моего сознания, — чуть приоткрытое сверху, будто зовущее, подговаривающее душу убежать, скрыться там, где не существует ни прошлого, ни будущего». Нет, получалось слишком уж стеснительно, даже боязливо. Не пойдет. Брак. Но за этими словами уже стояло, громоздилось что-то иное, нечто такое, чему еще лишь предстояло подыскать название, чтобы в дальнейшем оно вышло на первый план. Зловещие, мерзкие эмбрионы. Неподъемные, беспорядочно раскиданные мысли, которые копошились в сознании, без конца взывали и будоражили смутно осознаваемые понятия, всегда почему-то придавая им оттенок лукавого, подчас даже непристойного смеха. Смеха над Антоном. Я уже пытался раз и навсегда захлопнуть ворота своего разума, но сейчас запоры оказались сокрушенными и воспоминания о былом хлынули мощным потоком, словно желая навечно заглушить мои нынешние чувства. Я взглянул на него — он так и стоял, длинная фигурка, вжавшаяся спиной в монолит стены. Мне всегда почему-то представлялось, что даже в минуты отдыха, он все равно пребывает в постоянном, нескончаемом движении — подобно незыблемому на первый взгляд морю, вздымающемуся под напором недоступных взору потоков и течений… Да, я всегда ощущал в нем это движение, присутствие которого смутно почувствовал еще при первой нашей встрече — в ту самую минуту, когда впервые услышал размеренный и глухой рокот желания; когда же наступал миг уединенного свидания, то я почему-то не встречал с его стороны ни страстной искренности, ни робкой, застенчивой сдержанности, не натыкался на отказ, но и не достигал желаемой цели. Ведь столько раз я внушал себе, что можно было бы ограничиться тем, что уже имею, — и не находил в себе сил для такого поведения. Я смутно осознавал, что даже в наиболее интимные мгновения наших встреч, нежась в его вроде бы теплых и ласковых объятиях, в его голове остаются потаенные, недоступные мне уголки. Мой мозг беспрестанно атаковала вереница вопросов, на которые я так ни разу и не нашел ответов. За все месяцы нашей совместной жизни Антон ни на мгновение, ни на самую малую толику не раскрыл передо мной сокровенных глубин своих мыслей. В то же время я не помнил ни одного случая, когда он позволил бы себе удовольствие сорваться на страстный гнев, яростную злобу или хотя бы ожесточенную неприязнь. Даже когда умер наш ребенок. Мне казалось, что в те дни он действительно не находил себе места от горя. Глаза его, прежде прозрачные и искрящиеся, затянула пелена сокрушительного потрясения. Впрочем, мне трудно сейчас утверждать это со всей определенностью, поскольку после этого он по непонятной причине словно отдалился от меня. Поначалу я считал, что в смерти Ирины он винит именно меня. Ведь как все получилось. В тот день, когда я лихорадочно трудился над первой главой своей очередной книги, Антон куда-то ушёл, а меня перед уходом попросил почаще заглядывать в детскую. И надо же, именно тогда, когда я не мог ни на минуту оторваться от описания захватывающей сцены между главными героями, именно той сцены, которую впоследствии критики назовут шедевром бурлящего реализма, всему этому и суждено было произойти. Разумеется, меня охватил неподдельный ужас, но… Разве истинный художник повинен в том, что происходит в моменты вспышки творческого азарта. Антон это понял. Разумеется, после этого между нами возникла непродолжительная отчужденность, но затем он снова вернулся ко мне. Более того, мне даже показалось, что мы стали еще ближе друг другу. Антон изо всех сил старался угодить мне, предвосхищал каждое мое желание, успокаивал и помогал обрести веру в себя в те дни, когда муза, казалось, навечно отвернулась от меня. Не каждого Господь одаряет талантом созидания, и тот, кому выпал подобный жребий, всегда испытывает потребность в мужчине, который был бы способен понять его и с готовностью отдавал бы ради него всю свою жизнь без остатка. Кто может упрекнуть меня в том, что я недостаточно хорошо обходился с ним? Даже в моменты немилосердной творческой апатии я хранил верность своему мужу. Кратковременный роман с Аленой я сам был склонен объяснять своим же полнейшим смятением, наступившим после внезапной смерти Иришки. Именно так я и сказал Антону — должен признать, он совсем не рассердился. «Все вполне естественно», — проговорил он тогда, и я подумал, что это явилось ярчайшим примером его рассудительности и умения понимать меня. Вслед за тем событием мой творческий процесс стал резко набирать обороты — вплоть до сегодняшнего ступора, упадка, причем, надо признать, самого тяжелого и беспросветного, какие только выпадали на мою долю. Я чувствовал себя выжатым лимоном, был изломан, вконец выхолощен. В мозгу, при малейшей попытке написать хоть строчку — пустота, словно в космосе. Я понимал, что этот кризис будет особенно тягостным и затяжным. Но Антон отнёсся к моим мукам с терпением стоика, пока я писал, рвал и переделывал бесчисленное количество неуклюжих и ни на что не годных фрагментов книги. Лишь однажды он подал голос протеста — когда я заявил, что на этот раз должен повеситься. — Ну нет, этого я уже не потерплю, — заявил он, точно выверив, что полагается говорить в таких ситуациях. — Нельзя этого делать, ты меня слышишь, Арсений? Однако я добился своего, и он сложил из книг нечто вроде эшафота, пока я упорно трудился над составлением своего «предсмертного письма». Он же раздобыл где-то веревку и наточил как бритву нож; а потом поддерживал меня, пока я взбирался на самодельную плаху и затягивал узел… Кадык снова судорожно дернулся вверх, и я чуть не поперхнулся. — Сень, ты уверен в том, что это действительно необходимо? — спросил Антон. На этот раз его вопрос прозвучал как в хорошо поставленной драме, с неизбежным скрытым подтекстом. — Ведь одна-единственная секундная оплошность, и все — конец… Бог ты мой, впервые за все это время я испытал прилив настоящих эмоций, доселе скрытых под плотной завесой искусно наигранного равнодушия. Будто из бездонной пучины наружу, к поверхности, наконец вырвался воздушный ком чувств, с появлением которого я и сам должен был продемонстрировать столь же неистовую реакцию и взорваться новым, не менее мощным эмоциональным зарядом. Так что же таилось у него внутри? Я был вправе знать это. Я уже устал сжимать его хрупкие плечи, пытаясь вытрясти из него тайные помыслы, чтобы они заскакали и покатились по полу, подобно белым мраморным шарикам. Нет, я определенно должен был выяснить, что за коварные мыслишки гнездятся в потаенных уголках его сознания. Отчего мой мозг вынужден страдать и терзаться в корчах сомнений? Откуда вообще взялись эти нелепые подсознательные подозрения, которые с каждой новой секундой терзают меня все больше? А вдруг… Едва ли не агонизируя, я повернул голову и устремил взгляд на ровную стопку машинописных страниц, лежащих как обычно на краю стола. Нет, только не это. Антон всегда, с самого начала нашей жизни, упорно отказывался прочитать хотя бы одну-единственную написанную мною строчку. — Разве я могу читать твои книги и судить о них с холодным бесстрастием критика? — обычно возражал он. — Ведь мне так хорошо известно, откуда все это берется… Значит, он не мог заранее знать содержание фрагмента, который я поместил в середине последней главы — самого эффектного эпизода, который я когда-либо задумывал, вырванного с кровью из живого тела самой жизни… Но какой смысл сейчас во всех этих сомнениях и терзаниях? «Ведь важно лишь то, что происходит сегодня, — повторил я себе, — только это мгновение — пока он стоит и ждет. Чего ждет?.. Моей смерти?» Я облизнул пересохшие губы и ощутил терпкий соленый привкус. Для паники нет абсолютно никаких оснований, успокоил я себя. Все окажется ничуть не хуже, чем в тех многократно повторенных ситуациях, когда я умышленно подталкивал и себя, и ее к самой кромке жизни. Укус тарантула. Снотворные таблетки. Рассеченные вены. Погребение заживо — это было в моей четвертой книге. Или вот еще: «человек — я сам — тонет в ледяной воде, когда у него остается только один шанс на выживание, олицетворенный в тоненькой рыбацкой леске, зажатой в кулаке женщины, сердце которой терзают страстная любовь и лютая ненависть…» Надо ли удивляться тому, что критики столь восторженно реагируют на образчики моего жестокого натурализма? Ведь все эти леденящие душу сцены являются точными слепками моих же фронтальных столкновений со смертью. В ходе подобных опытов я, естественно, целиком полагался на Антона; при этом меня ни разу не посетило подозрение относительно того, что я целиком нахожусь в его власти. Так стоит ли терзать себя ненужными сомнениями на этот раз? — Тош! — дикий страх сдавил мне горло, — Тоша! Судорожное движение поколебало шаткое равновесие, я оказался абсолютно не готов к тому, что книги все сразу выскользнут у меня из-под ног. Глаза мои адски расширились, готовые вылезти из орбит, ноги дернулись, а руки взметнулись над головой, цепляясь за натянувшуюся веревку. Обманчивое зрение утративших подвижность глаз выхватило его лицо, — он пристально смотрел на меня. Он улыбался. — улыбался, наблюдая, как я конвульсивно захрипел, словно добровольно выплевывая из себя последние остатки собственной жизни, — и сжимал нож в неподвижно застывшей руке. Вот оно что: на сей раз он все-таки даст мне умереть, и главное, что за это ему ничего не будет. Перед моими глазами возник круговорот световых пятен, перемежающихся темными вкраплениями, пока все не потонуло в густом, непроглядном мраке… *** Я медленно открыл глаза. Антон опустился на колени рядом и лихорадочно растирал мои запястья, словно пытаясь загнать в них утраченную жизнь. Я жадно вдыхал, буквально впитывал, сладкий, пьяняще-дивный воздух. Веревка куда-то исчезла, а книги, как и прежде, стояли на стеллажах. Сколько времени я находился без сознания? Пять минут? Десять? — Ты задумал убить меня? — слова вырывались словно пьяные матросы из таверны. — Задумал, — бесцветным голосом произнес он. В моей голове беспомощно кружились и путались дурацкие мысли. Я понимал, что он не лгал, и все же эта правда непостижимым образом оставалась мне недоступной. Как он может сохранять спокойствие, быть таким холодно-равнодушным? — Но почему, Тош? Он взял со стола стакан, протянул его мне и чуть поднял мою голову, пока я глотал саднившее горло виски. Где-то, в глубине моего тела, начала вздыматься теплая волна. Я так и не умер, я продолжал жить и жизнь никогда еще не представлялась мне такой упоительной и сладостной. — Я ждал, Арс, долго ждал и верил, что когда-нибудь настанет день и ты сам поймешь смысл того, что ты делаешь со мной. Я сохранял надежду, потому что любил тебя. Но ты зациклился на своей работе. Много же мне понадобилось времени, чтобы постичь эту истину. Твой эгоизм погубил Иру, а вместе с ней и остальных, над которыми ты так радостно насмехался, описывая их в своих книгах. Взгляни хотя бы на то, как ты вверял мне собственную жизнь… Может быть, Арс, для тебя это и было всего лишь невинной забавой, но скажи, ты хоть раз обо мне подумал? Ты был до конца уверен, что противоядие подействует? Или я вдруг опоздаю наложить жгут? Вдруг мне не удастся остановить кровотечение? Тебе никогда не было интересно узнать, что думаю по поводу всего этого лично я? Раз за разом смотреть и видеть, как ты умираешь, угасаешь у меня на глазах, да еще, вдобавок ко всему, стараться в мельчайших деталях все запомнить, чтобы потом пересказать тебе в красках и подробностях! «Он сердится», — с явным удовольствием подумал я. Гнев разрумянил его, бешеными искрами заплясал в глазах: гордая, пленительная грудь поднималась и опускалась, словно стремясь вырваться из воздушных пут скрывавшего его кофты. Отлично! Еще чуточку отлакировать и будет что надо… Неожиданно в мой желудок словно вонзилась острая раскаленная игла — и тут же растворилась в нем. Я сделал глубокий вдох. — Антон, но ты же разрезал веревку. Значит, в тебе еще осталась любовь ко мне… — Возможно ли это? Могильная стужа в его зеленых глазах, в голосе — вековой лед. Я понимал, что стоит мне дотронуться до него хотя бы пальцем, он сразу же заледенеет, покроется инеем. — Любовь… А знаешь ли ты, сколько их, образов этой самой любви? Или ненависти? А может, того и другого вместе? Все это сплетается друг с другом и постепенно твой мозг становится хранилищем миллионов мельчайших извержений, взрывов, и тогда, ты начинаешь ощущать, как сердце сотрясают рыдания, а слезы катятся в темную бездну внутри тебя… Нахлынула новая волна острой боли; наружу через поры брызнул холодный пот; во рту появился странный, непривычный привкус… По всем моим жилам запульсировала отчаянная тревога. — Это виски?.. — Да, Арсений, виски… И чуточку аконита. — Аконита?! — Я хотел было кинуться на него, но противная слабость сразу же отбросила мое тело назад. Мне был известен этот яд — в прошлом году я упоминал его в двух своих романах. Значит, меня ожидало медленное, постепенное, но неотвратимое угасание при сохраняющемся вплоть до самого конца сознании. Я неотрывно глядел на него, но Антон по-прежнему стоял на коленях, сжав тонкие, увешанные металическими браслетами прелестные руки, и спокойно, без малейшего намека на ненависть рассматривал меня, а его гладкое, красивое лицо оставалось таким же угрюмым. Слезы застилали мой взор, в груди вздымался ледяной страх, желудок изводила надсадная боль, а мозг дурманило дикое осознание того, что теперь мне никогда уже не написать ни строчки. Но что толкнуло его выбрать для меня столь жуткий конец? Почему тогда он не позволил мне спокойно забыться и испустить дух с петлей на шее? Антон поднялся и подошел к письменному столу, потянулся к высившимся над ним стеллажам, взял стопку рукописей, которые, как я знал наверняка он прежде никогда не читал. Почти сразу же нашел в середине рукописи нужное место и спокойно, равнодушно, даже не поднимая на меня глаз, принялся читать вслух фразы, с мясом выдранные — горячими и дымящимися кровью — из реальной жизни. «Как же просто все оказалось, — подумал Говард, в тихом ужасе замерев в пустынной, погруженной во мрак детской. — И главное — как быстро. Никакого сопротивления. Крохотный ребенок тихо лежал в колыбели, но это не было умиротворенной неподвижностью спящего младенца. Его собственный ребенок, его сын — умер, а все только потому, что он не пошевелил и пальцем, увидев происходящее. Значит, смерть эта наступила из-за его неукротимого любопытства, бездонной жажды самому испытать каждое свежее, незнакомое ощущение, которое — пусть даже столь чудовищное и мерзкое — готова подарить ему жизнь. Да, это был тот самый тянущийся из тьмы, столетий греховный зов знания, пусть даже дающийся такой страшной ценой… Но теперь он превратился в человека, навсегда чуждого своим собратьям по полу, всем остальным мужчинам, и весь остаток своей долгой, жизни ему суждено брести в одиночестве, тая в себе страшное знание, спрятанное где-то в потаенных глубинах его сердца и никому не доступное. Знание того, что ему было по силам остановить смерть, но он не сделал этого…» Антон оторвал взгляд от моей последней книги. Голос его прозвучал глухо, тихо, почти покорно. — Ты не заслужил петли. Для такого, как ты, — это слишком легкое наказание.