tendresse

поцелуй выходит солёным и с привкусом излюбленного августовского солнца на побережье. дазаю хочется ещё. достоевский не против. солнце разливается на бледном лице, и фёдор мечтает запечатлеть его на фотоплёнку, мечтает потратить все запасы красок, чтобы на полотне изобразить всю красоту его осаму, мечтает нотами и струнами виолончели сыграть звонкость и лёгкость этого его солнечного взгляда. мечтает оставить лёгкую улыбку бледно-розовых губ и тёплый шоколад в глазах где-то у себя в сердце. дазай улыбается в поцелуй, когда золотистый песок смешивается с шелковистыми волосами, когда в ушах — звон и гул собственного сердца о сердце достоевского, шум морских волн; он не слышит больше ничего, ему больше ничего и не нужно. фёдор растворяется, подобно отражению облаков на водной поверхности, растворяется в хрусталиках-каплях солёной воды в волосах у осаму, растворяется в трепетных прикосновениях к его коже, растворяется в аккуратном и горячем от солнца поцелуе. дазай берёт его за руку и совершенно легко тянет за собой; стоит по пояс в воде и улыбается ярче солнца, затмевает в глазах достоевского кажущееся бескрайним море и белоснежные облака; прижимается и кладёт горячие руки на плечи фёдору, заглядывает в потеплевшие фиалковые глаза, чтобы увидеть там нежность, и, отыскав её, оставляет невесомый поцелуй на губах, прикрывая лишь на секунду глаза. *** достоевский клясться готов и чистосердечно признаваться в любви своей безграничной и великой, когда осаму кладёт голову ему на плечо, когда доверяет целовать свои руки, расчёсывать свои волосы, засыпать, прижимая его к себе, когда доверяет ему самого себя и совершенно без остатка; достоевский клясться готов и чистосердечно признаваться, что никого на свете даже близко похожего не найти, потому что его мальчик-солнце, мальчик-хрусталь — один во всём мире, выстраивает у него ряд поцелуев на тонкой шее; всё кажется одновременно безумным, правильным и совершенно непонятным, но рядом с дазаем это не имеет значения. достоевский разрешает себе на это время ни о чём не думать, позволяет себе улыбаться так же ярко, как его бескрайняя любовь, глядя на звёзды одной ясной ночью, позволяет себе всё-всё, потому что рядом с осаму хочется и кричать, и плакать, и смеяться, и любит-любить-любить, любить его, любить жить и любить жизнь, потому что осаму для него эту самую жизнь впервые и открывает. *** морская пена незамысловатыми узорами остаётся в лёгких, а губы пуще прежнего пропитались солью, но достоевский целует поспешно и быстро, часто выдыхая и опаляя горячим дыханием мокрую кожу. осаму смеётся ему куда-то в губы, проводит своими тонкими пальцами вдоль скул, заглядывает в глаза так наивно-нежно-с любовью, что достоевского захлёстывает лаской и медовым отблеском карих глаз до нехватки дыхания, до беспорядочно и неприлично громко стучащего сердца, до дрожи в пальцах, и, боже, как бы ему хотелось посвятить осаму всю свою жизнь. и желание это остаётся безмолвно невесомым поцелуем на губах, с солью и с привкусом излюбленного августовского солнца на побережье.