***
30 июня 2022 г., 03:04
Разляжется утро на крышах домов,
В эфир превратятся безумные дни.
Моя религия — это любовь,
Любовь, свободная от хуйни ©
Первые крупные капли звонко упали на оконный карниз, звук зреющего дождя смазался громкими возгласами Зойки. Та увлечённо спорила с Мишей, и в ней явно больше говорило пиво, а не здравый смысл. Пока ребята дискутировали на пустом месте (ладно, одна лишь Зоя, Мишаня просто слушал, то и дело потирая подбородок), Нина с Моблитом уже топтались в прихожей обутые и с зонтиками на перевес. Как Эрвин ни уговаривал друзей остаться с ночёвкой, они ни в какую — с завтрашнего дня у Миши с Ниной начиналась смена в школьном лагере, Моблит вовсю готовился к просмотру в институте, а Зойка, загадочно ухмыльнувшись, лаконично отказалась. Хотя уж кто-кто, а Зоя никогда не пропускала ни одной дружеской движухи. Но полвечера она посылала в адрес Лёвы лисьи взгляды и многозначительно подмигивала, так что Лёва грешным делом решил, что подруженцию разбил нервный тик. Эрвин стоял в арочном проёме, который вёл из большой — и единственной — комнаты в прихожую, он расслабленно прислонился боком к косяку и с мягкой полуулыбкой смотрел на друзей, шуршащих лёгкими ветровками и шутливо подгоняющих друг друга. — Карета подана, господа хорошие, — возвестил Мишаня, и все принялись наперебой прощаться и тискать друг друга в объятиях. Лёва еле увернулся от Зойкиного щедрого чмока в щёку («Я тебе что, маленький, что ли!») и присоседился рядом с Эрвином. От него исходило почти осязаемое тепло, и Лёва едва сдержался, чтобы не поднырнуть под большую руку и прижаться к крепкому телу. — Лёв, а может с нами? — прощебетала Зоя, зашнуровав кеды, — У Михи на коленках места полно-о, поместишься запросто! — Че-е-его? — У Лёвы от такого заявления аж бритые на затылке волосы встали дыбом. — Валите давайте уже. Мне ещё за вами срач убирать… И он неопределённо махнул рукой в сторону кухоньки. На самом деле никакого глобального срача не было и в помине, Лёва уже отдраил жирные после курицы тарелки, остались сплошные мелочи. Ну ведь надо же было как-то поскорее спровадить друзей. Лёва чуть прикусил нижнюю губу и потёр над бровью — от передоза общения у него всегда неизбежно начинала пухнуть голова, причём почти в прямом смысле. Зойка забурчала, а затем, шепнув что-то Ниночке в самое ухо, отчего та понимающе закивала, на прощание обняла Эрвина и выпорхнула следом за парнями на лестничную площадку. Закрыв за компанией дверь, Лёва развернулся к Эрвину и громко выдохнул, не таясь. Тот в ответ улыбнулся нежно и чуть виновато, на что Лёва тут же отреагировал укоризненным изгибом брови. — Спасибо, что остался. Голос Эрвина в тишине опустевшей квартиры прозвучал так ласково, и Лёва поёжился от приятной дрожи, которая пробежала вдоль позвоночника. — Да ну тебя. Давай в душ шуруй, а я пока на кухне приберу по-быстрому. Гости эти… — только притворяясь сердитым, проворчал Лёва, — дармоеды, блин. Эрвин кивнул и, проходя мимо Лёвы к узкому коридорчику, ведущему в ванную, коротко поцеловал его в макушку, взъерошив носом волосы. Лёва совсем как кот втянул голову в плечи и прикрыл глаза на секунду, тая от этой незатейливой ласки. Вытирая последний стакан, Лёва позволил рукам двигаться механически, по памяти, взглядом провожая длинные росчерки дождя, ровными штрихами усеивающие оконные стёкла. Капли со всего маху ударяли в карниз, гулко и дробно отскакивали, взрываясь залпами крохотных брызг. Стихия набирала обороты. Хорошо, что остался на ночь, добираться на мотоцикле по скользким дорогам себе дороже. Возвращаться на такси, зажатым со всех сторон хмельными шумными друзьями, тем более не хотелось. Зачем, когда можно остаться вдвоём, ведь они недели две кряду так выматывались: Лёва на сессии, Эрвин в подготовке к выпуску, да ещё и переезд этот… Хлопоты с ним приятные, конечно, кто ж спорит, но столько сил отнимают. Но теперь можно будет спокойно остаться вот так на ночь, а просыпаться уже вдвоём, греясь об уютный бок Эрвина, который сопит рядом. Дождь припустил с новой силой, раскатисто громыхнуло. «Наконец-то прибьёт этот пух дурацкий», — с облегчением отметил Лёва, убирая в шкаф вымытые и оттёртые до блеска стаканы — подарок Захаровых на Эрвиново новоселье. Июньскую жару он не любил за то, каким противно липким становится воздух, а ещё за вездесущий пух. Какой-то идиот придумал засадить весь город тополями, и каждое лето повторялось одно и то же мучение — все без исключения проспекты, улицы и тропинки были усыпаны мохнатыми комьями белёсого пуха. Он катался туда-сюда, словно какой-то великан решил расчесать своего кота, а потом щедро разбросал шесть повсюду. Чтоб жизнь аллергикам мёдом не казалась. Лёва поморщился, вспомнив гадкое ощущение от налипшего на лицо пуха, и пропустил появление Эрвина. Тот как-то уж совсем бесшумно подобрался, обнял одной рукой со спины, очень мягко, не стискивая, а лишь обозначая присутствие. Лёва с удовольствием откинул голову ему на грудь, поелозил затылком. По открытой шее над одеждой скользнули кончики пальцев, указательный тронул тонкую кожу за ухом, и следом на то же место лёг поцелуй — тёплый и чуть влажный, как морской ветерок. Лёва в ответ бегло прикоснулся к локтю Эрвина, но тот не отнял руки от Лёвиной шеи, продолжая гладить сверху вниз, от выступающей косточки затылка до ямки между шеей и плечом, дразняще цепляя горловину футболки. Хотелось притереться ближе, следовать за ласкающей рукой, что так мягко гладит, иногда щекоча чувствительную ушную раковину. Ещё чуть-чуть и можно замурлыкать… Лёва наклонил голову к плечу, останавливая бег пальцев Эрвина, и тот убрал руку совсем. Повернувшись в полуобъятии, Лёва пристально глянул на Эрвина — он весь источал спокойствие, веки слегка смежены, отчего лицо казалось сонным. Лёва не удержался и обвёл пальцем край точёной челюсти, чуть нажал на ямку подбородка, поднялся выше и коснулся центра нижней губы. Захотелось прижаться к губам Эрвина своими, собрать с них сладкую мятную прохладу, нырнуть языком в горячий рот, целовать долго, пока голова не закружится и в горле не запершит от нехватки воздуха. Эрвин сократил расстояние первым, губы нежные и тёплые касались бережно, невесомо, словно боясь разрушить тишину момента. Лёва разомкнул губы, открыто приглашая. Сколько бы они ни целовались, Лёве всегда было мало: Эрвин каждый раз касался его по-новому, то осторожно, то ярко и напористо, то вопросительно, то отчаянно… Лёва поднялся на мыски, хватаясь обеими руками за шею Эрвина, пальцы зарылись в короткий ёжик на затылке, ногти легко царапнули по коже под волосами, и Эрвин на секунду замер, а затем отпустил себя наконец. Их языки скользили в унисон, губы горели, а возбуждение, что сперва лишь тлело в глубине, вспыхнуло теперь в полную силу. Эрвин нехотя оторвался от Лёвиных губ, прижался щекой к его макушке. Лёва сквозь накинутую сверху, но не застёгнутую рубашку, чувствовал щекой, как сильно и быстро колотится сердце Эрвина. Кровь прилила к голове, зашумела грозой в ушах, дробью ударила в виски, Лёва приник теснее, запуская прохладные от воды руки под свободную рубашку, не стесняясь своего порыва. Пальцы трогали, гладили, сжимали и слегка пощипывали горячую кожу спины, хотелось черкнуть ногтями вдоль позвоночника, чтоб до мурашек, до жаркой дрожи пробрало. Эрвин же разминал окаменевшие вдруг Лёвины плечи, сильно, но бережно двигал ладонями, делал частые и короткие вдохи, как будто только что норматив по физре сдал и ещё не успел отдышаться как следует. Лёве очень хотелось избавить его от рубашки, в которой так некстати путались пальцы, ткань мешала дотянуться везде, прочувствовать, изучить. Они ещё так мало знают друг о друге, и это за два-то года, что вместе. Эти годы больше были про привыкание и притирку, переходящие в нежную дружбу, которая идёт бок о бок с влюблённостью. Эти годы были про вечера вместе, объятия под бормотание фильма на фоне, про первые поцелуи, про первые осторожные касания, первые сорванные с губ друг друга стоны… До конца они ещё ни разу не доходили, не то место, не то время. Зато теперь… Лёвины руки замерли на широкой талии, ладони стиснули бока. Мысль ошпарила кипятком — они одни, и можно без оглядки дать себе волю, если Эрвин разрешит ему такую наглость. — Стой, — он чуть отодвинул от себя Эрвина, поднял голову, чтобы заглянуть в лицо. Эрвин глядел в ответ растерянно, глаза уже затуманились от желания. Он было потянулся наклониться и поцеловать в губы, но тронул только кончик носа, и Лёва тут же его оттеснил обратно. — Да погоди ты… Он упёрся ладонью Эрвину в центр груди, нажимая на горячую и чуть влажную после мытья кожу — Эрвин вообще всегда вытирался еле-еле, наспех, особенно, когда оставался дома и не надо было никуда спешить. Лёва облизнулся и царапнул ногтями по груди, покрытой редкими светлыми волосками, тронул живот и убрал руку. А не то того и гляди сорвётся и примется стаскивать с него одежду прямо посреди кухни. — Мне в душ надо, — глухо выдохнул Лёва, чувствуя, как голод по прикосновениям к горячему Эрвину бушует внутри, — потом лизаться будем. На его небрежную грубость Эрвин только хмыкнул и, со всей нежностью таки чмокнув в лоб, отпустил распалённого Лёву, который тотчас потопал мыться. А Эрвин, мечтательно вздохнув, всё ещё ощущая открытой кожей прикосновения Лёвиных пальцев и ногтей, отправился в комнату. Ему предстояла важная и крайне бестолковая миссия — вдеть одеяло в пододеяльник. В комнате Лёва застал душераздирающее зрелище: посреди разложенного дивана белел пододеяльник, в котором, точно огромный крот в норе, копошился Эрвин. Губы сами собой растянулись в улыбке, Лёва ощутил, как изнутри уже поднимает голову веселье, рвётся наружу вспышкой смеха. Хрюкнув в кулак, не давая себе бессовестно расхохотаться, Лёва устремился на помощь своему парню. Иначе они так всю ночь провозятся, и ничего интересного им не светит. Уверенные руки выпутали Эрвина из пододеяльника, и Лёва бескомпромиссно заявил, потянув ткань на себя: — А ну дай сюда! Эрвин, удивлённо приоткрыв рот, подчинился без сопротивлений. Лёва резко выдернул одеяло, и, откинув его на кресло, опустил пододеяльник на готовую постель. — Ты, блин, горячий как печка, какое на фиг одеяло? Запаримся ведь. Эрвин кивнул — резонно, ничего не скажешь. Лёва, пыхтя, ещё что-то бормотал, стоя коленями на диване и отвернувшись к креслу: порядок наводил, складывал одеяло, чтоб потом уложить ровнёхонько. Невозможно не залюбоваться его деловитым видом: чёлка занавесила пол-лица, брови нахмурены, но самую малость, губы беззвучно шевелятся, а руки знай делают своё дело. А ещё десяти минут не прошло с тех пор, как он, разомлевший от поцелуев, тянулся к Эрвину всем телом, желал его, всем видом говоря об этом. Пока Эрвин залипал на шуршащем одеялом Лёве, тот давно уже управился и подобрался к нему вплотную, щурясь из-под чёлки, заглядывал в лицо. — Эй, — позвал Лёва и тронул своим коленом бедро Эрвина — большое, тёплое и голое, штанов тот не надел, так и остался после душа в одних трусах. И Лёва решил поступить точно так же. Да и возни потом меньше. — Приём! Узкие ладони цепко обхватили талию над резинкой трусов, Лёва без лишних церемоний погладил поясницу и опустил руку на левую ягодицу, сжал мягко, кончики пальцев чуть сдвинулись к центру, задевая скрытую бельём ложбинку. Эрвин отмер и обхватил лицо Лёвы, взял его обеими ладонями, словно бережно воды зачерпнул, и вмиг приблизился к его рту. В ту же секунду губы соприкоснулись в долгожданном поцелуе, Эрвин с Лёвой касались друг друга так жадно и открыто, как будто не виделись не десять минут, а несколько лет. Большие пальцы Эрвина гладили щёки возле ушей, соскальзывая к козелкам, от лёгкого щекотного чувства Лёву вело ещё сильнее. Он втиснулся бедром между ног Эрвина, потёрся как мог, получилось странно и неудобно. Хотелось уже лечь, чтобы сравнять разницу в росте. Ущипнув мякоть ягодицы, вызвав невольное «Ой!», которое Эрвин выдохнул в его губы, Лёва перехватил руки Эрвина и потянул на диван за собой. Простыни белели в дымчатой темноте комнаты, в тишину ночи сквозь открытые форточки втекали звуки: отдаляющийся голос грома и речитатив дождевых капель, яростно отбивающих ритм по карнизам и крышам. Лёва быстро привык к прохладе, сквозившей от окна, и не замечал её вовсе — под ним во всей своей исполинской красе растянулся Эрвин, уже совсем голый, такой новый, и в то же время знакомый до дрожи в коленях. Сидеть на его бёдрах было кайфово: ощущение разгорячённой кожи под задницей и близость к истекающему смазкой большому члену опьяняли, Лёва, прикрывая глаза едва-едва, легонько раскачивался, потираясь об Эрвина, дразня, распаляя сильнее. Тот, взмокший от возбуждения, распластался под ним, иногда подкидывая бёдра вверх в ответ, хотя этого было до обидного мало. Руки Лёвы скользили по груди, тянулись ниже, к животу, пальцы играючи обводили пупок, Лёва щекотно погрузил внутрь кончик указательного и сразу же вытащил. Эрвин под ним всем видом умолял перестать эти игры и взять его. Пока они целовались лёжа, торопливо избавляя друг друга от трусов, Эрвин отрывисто выдохнул Лёве в самое ухо: — Хочу тебя… внутри. Пожалуйста… Это робкое, полное страстного отчаяния «пожалуйста» едва не парализовало Лёву. Стоп, что? Как… вот так, прямо сейчас? На самом деле это всё… это всё у них всерьёз? После этих мыслей Лёва чуть не взвыл: конечно, идиот, всё у вас всерьёз! Он твой хуй уже вообще-то в рот брал, ты о чём! Знаешь ведь, как это бывает… Как зудит под кожей, словно туда пчёл напустили, как кровь пульсирующими толчками курсирует по венам, как струна возбуждения туго натягивается внизу живота, готовая распороть его насквозь, как ноет член от желания… Прямо как сейчас. Ты знаешь, что всё, блядь, по-взрослому у вас. «Он тебе доверяет», — набатом гремело у Лёвы в голове, — «Чего смотришь? Бери!» Лёва потянулся сцеловать с губ Эрвина тихие выдохи, проехался промежностью по налитому члену, так что Эрвин дёрнулся под ним и застонал в его приоткрытый для поцелуя рот. Лёва, целуя, ухватился за широкие сильные плечи и подумал, что хочется остаться в этом моменте навсегда. Пальцы, пока только два — тонкие, юркие, чуть мозолистые от вечной возни с ключом — проникали уже до второй фаланги. Лёва сперва испугался даже, что все эти советы хуета полная, у него хоть член и не такой здоровый как у Эрвина, но природа тоже не обидела. Как, блядь, он там поместится? Закусив губу до острой боли, которая прошила рот, Лёва с тревогой глянул на лежащего под ним Эрвина. Тому явно было ни черта не страшно, он широко раскинул ноги, одну согнув в колене, и сам насаживался на Лёвины поначалу робкие и осторожные пальцы. Тот попробовал их согнуть и скользнуть ещё чуть глубже, пока Эрвин немного приподнял задницу, ища удобное положение. Эрвин застонал громче и укусил себя за костяшку пальца: только бы не сорваться и не кончить от одних только пальцев, которые как назло делают та-а-ак хорошо. Но всё равно хотелось до конца, полностью, глубоко и вместе: двигаться как одно целое, принимать и делиться, кончить, чувствуя в себе член Лёвы, сжимаясь вокруг него… Эрвин прикусил костяшку сильнее, отчего получил безболезненный шлепок по руке от Лёвы, тот, тяжело дыша и смахивая выступивший над бровями пот, ласкал Эрвина внутри, растягивал узкий вход, дразнил, с упоением ловя низкие стоны потерянного в ощущениях Эрвина. — М-х-м-м… Да не зажимайся! Не зажимайся так, ну, — мягко ворчал Лёва, не зная толком, слышит ли Эрвин его вообще. Тот лишь только сжимал свою и без того тугую задницу, не давая пыхтящему Лёве втиснуть внутрь даже головку. Лёва с тихим выдохом отодвинулся и, чуть поправив презерватив у основания, плеснул на ладошку смазки, а затем щедро нанёс на член по всей длине. После чуточку отсел, поёрзав коленями по сбитой простыне, и подпихнул небольшую подушку Эрвину под ягодицы. Тёмная наволочка сразу намокла от смазки, когда Эрвин потёрся о неё задницей, и Лёва несколько раз глубоко выдохнул и медленно вдохнул через нос: от этого зрелища вело так, что острое, почти животное желание ударило под дых со всей дури. Погладив колено согнутой ноги, ласково обведя его вкруговую, Лёва зашептал такой отборный романтический бред, что если бы ему кто-то рассказал об этом потом, на свежую голову, он бы со стыда сгорел. Но не теперь. Теперь он ворковал с такой неслыханной раньше нежностью, расслабляюще гладя Эрвину ноги, бёдра, талию и возвращаясь к паху, чтобы мягко сжать чуть опавший член, пощекотать под уздечкой, растирая остатки смазки по горячей головке. Эрвин елозил по подушке, светлые пряди разметались вокруг, и Лёве невыносимо хотелось потянуться к ним, сжать в пальцах, ощутить их мягкость. Потом, всё потом. Эрвин, чьё дыхание слегка замедлилось от нежной и ненавязчивой ласки, а член снова окреп, подался вперёд и надавил Лёве на ягодицу, вынуждая продолжить начатое. Приласкав напоследок головку, с которой стекала вязкая капля смазки, Лёва приник к горячим бёдрам теснее, чувствуя, что сейчас всё должно получиться. Он весь звенел от напряжения, а от жара, который кипел внутри, хотелось выпрыгнуть из кожи. Эрвина так много, и как же невыносимо приятно погружаться в его тело; Лёва перенёс вес на руки, чтобы глубже толкнуться, Эрвин закрыл глаза и подался навстречу. Член внутри чуть сместился, и каждый новый толчок отзывался во всем теле Эрвина пылающей дрожью. Он отпускал себя, до краёв наполненный любимым, до дна готовый принять его в себя. За окном стихал дождь, растворяясь в шелесте ветра, который нашёптывал тополям красочные сны, а в комнате царило единство двоих — два тела становились одним, позолоченная лёгким июньским загаром кожа сильнее оттеняла молочно-белую, узкие пальцы впивались в крепкую плоть, явно останутся синяки, а широкие ладони горячо стискивали упругую задницу, прижимая ближе, направляя глубже. Лёва двигался по наитию, отпуская себя, не помня, кто он, где он, зная лишь, с кем он и зачем. Царапая, гладя, обводя мышцы, он пытался ухватиться за реальность, но сознание плыло, перед глазами колыхалось марево, уши ловили лишь частые вздохи и низкие стоны, да тихое бормотание идущего на убыль дождя. Эрвин приоткрыл рот, то и дело обводя кромку губ кончиком языка, так и напрашиваясь, чтоб внутрь его жаркого рта погрузили палец. Что Лёва и сделал, слегка подтянувшись на руках, отчего член внутри узкой задницы теперь нажимал на простату с каждым глубоким толчком. Эрвин увлажнил слюной его палец, и тот с громким хлопком выскользнул изо рта. Лёва погружался на всю длину, чувствуя, как член растягивает Эрвина, как распирает его изнутри, он потянулся к паху, обвел мокрым от слюны пальцем кольцо мышц, в которое до основания входил своим членом, и на пробу попробовал протиснуть палец внутрь, хотя бы самый кончик. Эрвин издал грудной стон и дернулся от нового проникновения, отчего Лёва на миг испугался даже и вышел полностью, оставив внутри один лишь указательный палец. Внутри было горячо, гладко и сыро от смазки, Лёва растёр смазку вокруг входа, нажимая на анус, глядя, как он запросто принимает два, а затем и три пальца. Эрвин вовремя вернул его на землю, ощутимо ущипнув за задницу. Лёва вскинулся и вытащил пальцы, тут же вспоминая о себе (член и яйца ныли от желания спустить) и об Эрвине, который без слов умолял закончить уже начатое. Чувствуя, как возбуждение затапливает разум окончательно, Лёва задышал глубже, словно вспоминая, как это вообще делается. Эрвин лежал под ним, опираясь ступнями о постель и двигался ему навстречу, приподнимая бёдра при каждом точном и таком желанном проникновении. Ускоряясь, Лёва распахнул глаза, стараясь впитать вид Эрвина — уязвимого, открытого в своей доверчивой нежности, запомнить, как искажает его черты острое удовольствие, которое вспарывает рёбра изнутри, заставляя жидкий огонь выплёскиваться наружу вместе с хриплым дыханием, похожим на шелест веток, и тихими, на грани яви, стонами. Все звуки мягко оседали в разгорячённом от их страсти воздухе, бархатистая ночная тишь впитывала каждый шорох, каждый выдох, каждое «люблю» на самом кончике языка. Их тела, всё ещё соединённые крепко, медленно отдавали накопленный жар, он испарялся с кожи вместе с потом, пальцы рук сплетались тесно-тесно в своём собственном маленьком объятии — в широкой длиннопалой ладони Эрвина белела маленькая Лёвина, и Эрвин бережно сжимал её, надавливая большим пальцем на костяшки, как на клавиши. До утра оставались считанные часы, вот уже совсем скоро оно вспыхнет первым лучом и разляжется тёплой кошкой на крышах домов, новый день откроет дверь череде других, ему подобных. Но единственное, что важно для этих двоих, замерших в руках друг у друга, это то самое, свободное от мишуры и честное до последнего звука чувство — сейчас и всегда.
