Abandoned with Memories.

Прошло десять лет с тех пор, как он умер. Никто, кажется, его и не помнит. Он не был выдающимся для своего бывшего окружения. Он не был выдающимся для всего мира. Кажется, даже те, кто жили с ним на одной улице в детстве, забыли его. Его дом ровно десять лет безжизненно стоял посреди лужайки в этом, как мне казалось, жутковатом лесу. Он казался мне жутким, потому что я редко отсюда выходил, если мне удавалось гостить тут. И, кажется, зачастую я заставал вне него именно вечер. Деревья выглядели страшно, они были огромными, а еще невероятно странно окружали его дом. Была только одна небольшая тропинка, ведущая к более-менее людной части леса, через которую можно было ездить в город или что-то вроде. Кроме "что-то вроде" в голову ничего не приходило. Он, казалось, никогда не выходил даже из своего леса, что уж говорить за город. Последний раз ему было тридцать. Хотя свои дни рождения он перестал считать еще с лет восемнадцати. Это просто перестало иметь смысл для него. У него даже не было ни единого седого волоса. Или я просто не успевал замечать. Не выходя из дома, он умудрялся иметь краску каждый месяц и обновлять цвет волос с первой же надобностью. Волшебный человек был. Правда, непонятно, как ему это удавалось... Знакомая тропинка успела изрядно зарасти крапивой, одуванчиками и разными другими сорняками, она будто бы молила о том, чтобы ее почистили. Но в этом совершенно не было смысла, так что никто за это не брался. Кажется, никто даже не знал, что за это стоило бы взяться. Осознавать подобное было так пугающе. В то время, как кто-то переживал целую историю, всю жизнь, кто-то другой где-то далеко и понятия не имел, что такое может происходить на одной земле с ним. И он проживет всю свою жизнь, и никогда не узнает о чем-то столь ценном, что сравнимо с ценностью всей вселенной для другого. А если и услышит, для него это не будет таким же весомым; и по итогу ты остаёшься сам со своей историей, только ты знаешь о всех мелочах и что они на самом деле значат. Иногда это правда очень расстраивало. Мне порой хотелось, чтобы весь мир знал мою историю и во всей мере смог бы ощутить все, что ощущал я. Хотя, в этом нет смысла. Как-то раз мне сказали, что все мы когда-то умрем и что что-то подобное делать это пустая трата времени. Тебя забудут, как и всех нас. Мы просто очень маленькая часть общей жизни и большинству все равно, что ты и как ты. Они тебя не знают. Их жизнь может быть яркой и сказочной, и они даже осознавать не будут, что где-то там, далеко, за континентом, живет кто-то такой, как ты, и переживает свою историю. Мы просто рождаемся, существуем и умираем, не неся за собой ничего значимого, на самом деле. Возможно, если бы мы отломили часть Луны или стерли из вселенной какой-то там Сатурн, это бы и значило что-то, но твои слезы или любимая песня на гитаре будут настолько незначимы, что для того, чтобы кануть в небытие, понадобится всего одно поколение. Это давит, когда думаешь про это все. Возможно, тот человек был прав в своем роде. Но... Половицы неприятно прорезали слух своим громким и сухим скрипом. Я всегда напоминал ему их поменять или, как минимум, посмотреть, почему так ужасно скрипят. Каждую ночь, когда он выходил покурить, они скрипели еще громче и пугали всех спящих птиц на деревьях. Каждый день он натряхивал на порог все больше и больше пепла от его отвратительно вонючих сигарет с ментолом. Пыль, вперемешку с остатками этих никотиновых отрав, мертвым слоем осталась лежать на деревянных досточках. Перила тоже были грязные. Десять лет к ним не прикасались, как и ко всему тут, впрочем. Я осторожно провел рукой по ним и мои ладони тут же стали грязными. Вытерев их об свои джинсы, я пошел дальше. Дверь тяжело скрипнула и открылась, разгоняя всю пыль с порога и уголков дверных косяков. В нос ударил запах старой бумаги и, опять же, ничего удивительного, пыли. Только намного острее, чем раньше. Раньше его дом пах еще и растениями, вперемешку с запахом ментола и тыквенной каши. Он говорил, что не курит дома, я знал, что это вранье, но спускал ему с рук, потому что... А что такого? Главное, чтоб тушить успевал и додумывался открывать окна. Я оглянулся вокруг и в желудке что-то неприятно заныло. Не неприятно горько, а неприятно тоскливо. Я скривил лицо. Было слишком тихо. Тут никогда не бывало тихо. Я отыскал взглядом родной проигрыватель и подошел к нему. Ковры все еще были мягкими, хотя я и шел по ним в обуви. Без нее я бы вышел отсюда похожим на любой шкаф из этого дома — в огромном слое вечной пыли, только на ногах. Его пластинки были как всегда разбросаны рядом, и я даже на мгновение улыбнулся, когда увидел, что самая верхняя из них это The Smashing Pumpkins. Это была последняя прослушанная им пластинка. Я посмотрел на остальную кучу. Моя голова сразу воссоздала сцену, где он снова осторожно достает их из бумажных упаковок, пытаясь не поцарапать лишний раз свои музыкальные экземпляры, и ставит в проигрыватель в нетерпеливом ожидании, когда наконец-то музыка заполнит весь дом собой сильнее, чем воздух. Я достал из плотного бумажного конверта огромную черную пластинку и провел по ней пальцами. Он гордился ею больше всего. Siamese Dream был его любимым альбомом. Я вспомнил слова того человека и снова оглянул комнату. Память о ком-то не может витать в воздухе или бесконечно оставаться в наших головах. Мозг имеет способность забывать все что угодно, будь то что-то мизерное, вроде цвета занавесок в том доме, или что-то важное, как чье-то имя. Память не оставалась в головах, память жила в вещах, она ютилась в пепле на пороге или в виниле пластинки, заслушанной, наверное, раз сто, не меньше. Память жила в горшках от цветов на подоконнике. Цветы уже давно завяли, а земля иссохла и больше стала похожа на коричневый песок. Тут были хризантемы. Он любил их. Он считал их забавными и прекрасными одновременно. Я когда-то помогал их пересаживать сюда, а он все смеялся, потому что земля рассыпалась по подоконнику все больше с каждым моим неловким движением. Я оставил пластинку на ее законном месте и прошел вглубь дома. Память тут жила в царапинах от ножа на кухонном гарнитуре, когда он ленился достать досточку, чтобы нарезать что-то, а потом говорил, что ничего страшного. Память жила в ниточках странных дурацких полотенец, которые выглядели даже как-то по детски, не сливаясь с общим интерьером и... Меня все еще натурально напрягала тишина, повисшая в доме. Я оставил кухню в покое и решился зайти в другую комнату. Оттуда сильнее всего пахло бумагой, а точнее — книгами. У него был огромный коричневый стеллаж на всю стену. Тут стояли сотни книг и комиксов. Я никогда не верил, что он правда все это прочитал, вопреки тому, как яро мне всегда доказывали обратное. На полках было много пыли и корешки некоторых книжек потускнели. Из них будто выжали весь цвет, оставив неприятно-пустые оттенки для самых выделяющихся букв. Или просто мне так казалось. Я не был тут очень много времени и, может, я просто не так хорошо помню, какого оттенка были буквы на корешке комикса про Бэтмена. Рука будто машинально потянулась к ним и я осторожно провел пальцем по полочкам, смахивая часть пыли. В животе все так же поджимало, казалось, он кричал, что нечего мне тут делать и нужно выметаться. Я десяток лет боялся сюда приходить, а сейчас мое тело предательски, чем глубже я захожу, тем более нервно сжимается всеми существующими органами. Я сел на пол, чтобы привести себя в порядок. На меня внезапно начала накатывать тоска, огромной волной, будто от цунами, и я, согласившись со своим желудком, пожелал в эту же секунду покинуть дом и не возвращаться больше сюда. В ближайшее время так точно. В горло будто запихнули кусок марли. Вдохнуть было тяжело, а паника не прекращала окутывать все тело. Мне стало действительно страшно. — Нет, нет, нет, — я продолжал шепотом повторять себе это злосчастное слово, пока, спотыкаясь, не выбежал наконец-то из дома и не вдохнул ртом порцию свежего воздуха. Я упал на траву, не выдержав стоять на ногах, и перевернулся на спину, вдыхая и выдыхая так глубоко, как мог. Он был забыт. Теперь его не помнит никто, кроме меня. Они никогда не узнают больше о нем. Они не узнают, почему та пластинка, которую я оставил на полу, была так ценна. Его вещи, хранившие миллиард ниточек воспоминаний, никому не были важны, потому что просто ничего не значили. Их легко могли бы выкинуть, будь у него родственники, или продать. И вся ценность этих вещей закончится на мне. Вокруг было почти так же тихо, как и у него дома, что только нагнетало. Почему птицы не орали? Почему ветер не дул? Почему даже трава не шелестела? Хоть что-то, пусть пошумит хоть что-то... Из карманов куртки громко начал вибрировать телефон и, честно, это не совсем тот шум, которого я хотел. Я поднял трубку. — Нет, дорогая, я скоро буду дома. Меня задержали на работе. Да, конечно, давай. Наконец-то я почувствовал на своем лице легкий ветер. Каждый раз, когда я приходил сюда раньше, именно он встречал меня. Я закрыл глаза и поддался его потоку, дал обдувать свое лицо и шевелить траву у моих рук. Я усердно хотел представить, что он сейчас лежит со мной, и не трава щекочет мне руки, а он касается их кончиками своих пальцев, но у меня не получалось. Я не знал почему. Пока тоска снова не начала разъедать дыру в моей груди, я перевернулся на живот и достал из задних карманов джинсов свернутые и исписанные бумажки, которые были заранее туго связаны канцелярской резинкой. Мне пришлось развязать всю эту конструкцию, чтобы достать один листок, который я оставил пустым. Там же, где лежали листочки, была черная ручка, чудом не протекшая на штаны. «Стихи. Джерарду Артуру Уэю, моей единственной и незабываемой любви». Расковыряв небольшую лунку все той же ручкой, я закинул туда повторно завязанные листки и присыпал землей. Мои колени, ожидаемо, оказались грязными после валяния в грязи, так что я поспешил снова встать на ноги и отряхнуть всю одежду от прилипшей травы. За время, что я пробыл тут, успело немного стемнеть, казалось, в этом, ставшем снова жутким, лесу можно легко заблудиться, но, к счастью, я помнил все дороги к этому дому наизусть.