Тише, не говори ни слова./Hush, Don't Say a Word.

~Эндрю~

      Три года назад.       Когда Эндрю впервые увидел Нила Джостена, он вовсе не был Нилом Джостеном.       Существует ограниченное число семей, готовых дать ребенку дом.       Большинство из них хотят детей. Милые кричащие кучи дерьма. Они более уязвимы, более универсальны. Никто не сломлен в ребенке. Эндрю понимал это, но понимание не меняло сути: большинство семей хотят ребенка. Эндрю не собирался их считать. Слишком много цифр.       Малыши подойдут в крайнем случае. Конечно, ненадежная привязанность, вероятно, будет преследовать их по пятам, но малыши были новичками в этом мире. Они ещё достаточно молоды, чтобы всё исправить.       Всё идет немного наперекосяк, как только наступает школьный возраст. Слова, нацарапанные в файлах защиты и отчетах департамента, начинают наносить ущерб: такие слова, как проблемы с поведением и эмоциональная дисрегуляция, не очень хорошо сочетаются с другими. Все это прелюдия к симфонии диагностических критериев и ярлыков, ярлыков, ярлыков. Некоторые семьи все равно возьмут этих детей.       Хотя и подростки. Никому не нужен сломленный подросток. Подростки уже были в броске. Они были DSM Оппозиционного Вызывающего Расстройства, или манией преследования, или маниакальным расстройством. Ни одна из семей не хочет добавлять сломанный кусочек к своим портретам, точно так же, как никто не хочет, чтобы у еды истёк срок годности.       Для этого и нужны Детские Дома. Место, где они могут забрать детей, которых никто не хотел, и заселить их в отдельные комнаты. Последний дом слева.       Существует много семей, и ни одна из них не хотела Эндрю. Уже нет.

***

      — Эндрю! — Гнусавый голос работника по уходу за молодежью слышится за его дверью. Она кричит откуда-то с лестницы, вероятно, с прогнившего дивана, что стоял рядом с телевизором. — Эндрю! Хочешь куриные наггетсы?       Если он игнорирует голоса, они обычно оставляют его в покое. Один из немногих случаев в его жизни, когда притворство, что проблем не существует, на самом деле удерживает их на расстоянии.              — Я приготовила куриные наггетсы для Маркоса! Эндрю. — Пауза. — Эндрю! — Фло всегда была настойчивой. Блондин может представить, как дряблая кожа на ее шее вздрагивает от усилий. — Если ты сейчас же не притащишь сюда свою задницу, я отдам твои наггетсы новичку, когда он сюда придет.       Так вот, это были два слова, которые могли вызвать реакцию. Не куриные наггетсы, а Новичок.       Никто не сказал Эндрю, что к нему переезжает кто-то новый. Прошло всего четыре дня с тех пор, как они вытащили Винни из комнаты рядом с комнатой Эндрю, брыкающегося и кричащего на весь коридор.       — Я не пойду! — он закричал, изо рта у него полетела слюна. Винни был озабоченным ублюдком. — Ты не можешь заставить меня!       Рабочим потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы найти иглы, вдавленные между матрасом.       — У него не было никаких отметок, — прокричала одна студентка по социальной работе своему более святому руководителю.       Глупый птенец. Винни употреблял наркотики дольше, чем эта Дженни-Кэти-Эшли — кто бы там ни мечтал спасти мир, по одному проблемному ребенку за раз. Винни выстрелил между пальцев ног.       Потребовалось четверо рабочих и двое полицейских в штатском, чтобы стащить его с лестницы. Не потому, что Винни был привязан к этой дыре, которая определенно не считалась домом. Винни знал, что он на пути к принудительному лечению, согласно приказу его любящего опекуна, штата Южная Каролина, где он не сможет гоняться за счастьем в игле или прятать десятицентовик между простынями.       Метамфетамин не был большим плохим монстром под кроватью; это был побег, простой и понятный. Трезвости нужно было бояться, и Винни это знал. Кричал и бился, как будто знал это. Натыкаясь на каждую дерьмовую ступеньку, дергая конечностями, выпуская зубы, с дикими глазами, потому что он знал это.       Этот дом — вращающаяся дверь для безнадежных детей, и Винни не первый, кто уходит — не первый в этом месяце.       Тем не менее, искра интереса Эндрю вызывает раздражение.

***

      Эндрю, конечно, ждёт. Он не спускается по лестнице, когда они втаскивают ребенка внутрь, когда Фло визжит о знакомстве и правилах поведения в доме. Он определенно не ест куриные наггетсы. Пусть новенький — Ной, сказала Фло, — наиграется сполна.       Блондин ждет окончания пустой болтовни. Фло зачитывает бесполезные банальности: «Мы заботимся как семья» и «вместе мы можем сделать этот дом домом». Эндрю знает, что это обязательно.       Эндрю ждет, чтобы услышать характерные звуки мешков для мусора или багажа в самолете, если ребенку повезло. Это борьба — тащить все свои вещи вверх по лестнице, туго натянутой между черным пластиком. Он издает нежный звук «тук-тук-тук».       Оказывается, у новенького нет вещей, которые можно было бы тащить. Просто маленькая серая сумка, в которой достаточно места. Эндрю видит, как Ной проскальзывает в щель в его двери, едва замечает его, когда социальный работник со светлыми волосами заталкивает его в пустую комнату.       — Послушай, милый, — говорит социальный работник, и именно поэтому Эндрю их ненавидит. Каждый ребенок в этом доме видел больше, чем эта белая сучка видела за всю свою жизнь. Они не сладкие. Уже нет. — Теперь ты в безопасности.       Ему кажется, что он слышит фырканье.        — Мы разберемся с твоими документами, а затем устроим тебя в среднюю школу Сентенниал. Однако сейчас просто сосредоточься на том, чтобы освоиться. Представься другим мальчикам здесь. Они не так уж плохи.       Наглая ложь.       — Мне жаль. Я бы осталась подольше, но моя смена закончилась два часа назад и…       Ной не делает никаких попыток прервать, убедить блондинку остаться с ним, ещё немного. Некоторые из новеньких цепляются за рукава государственного служащего, который привел их в дом в конце очереди.

— Ты можешь звонить мне в любое время, хорошо? Если тебе вообще что-нибудь понадобится.

      Блондин ждёт, пока она уйдет, ждёт двадцать минут, чтобы посмотреть, будет ли его новый сосед плакать в подушку или колотить кулаками по гипсокартону. Когда ничего не происходит, Эндрю, наконец, поддаются любопытству.       — Готовясь к новому.       Когда Эндрю впервые видит Нила Джостена, он совсем не Нил Джостен.       Полы не скрипят, и дверь не издает ни звука, когда Эндрю толкает её, открывая. Ной сидит посреди голого матраса — простыни все еще аккуратно сложены на стуле у окна. Идёт дождь.       Пялиться невежливо; Эндрю знает, но ему все равно.       Ной — это набор углов: острые плечи, острые ключицы, острые щеки, резкая линия рта.       Некоторые люди увидели бы худенького, хрупкого, но Эндрю видит нечто другое. В конце концов, выживание — это талант. У Ноя грязно—каштановые волосы — очевидно, его покрасили — и мутно-карие глаза в тон.       — В таких местах двери не запираются, — говорит Эндрю в качестве вступления. Он не отводит взгляда. — Я Эндрю.       — Убирайся, — говорит Ной прямо, но Эндрю никогда не был очень хорош в следовании указаниям.       — Ты никогда раньше не жил в таком, — говорит Эндрю, делая несколько шагов в комнату и придвигаясь немного ближе. Блондин не формулирует это как вопрос, потому что это не вопрос. Все тело Ноя кричит, как животное, попавшее в ловушку. Эта комната, этот тип дома — не та экосистема, с которой знаком Ной. — В следующий раз попробуй подложить стул под ручку.       Парень пожимает плечами. Его скулы могли резать стекло.       — Кажется, я сказал тебе убираться, — говорит Ной.       Эндрю сверкнул зубами.       — Тебе придется заставить меня.       Ной вздергивает подбородок и, наконец, смотрит на Эндрю, смотрит серьёзно. Эндрю вздрагивает почти непроизвольно — оценка ощущается так, словно ногти скользят по коже. Эндрю хочет пересечь комнату, попытаться схватить бродягу и удержать его на месте. Интересно, порежут ли ребра ребенка ему пальцы, если он попытается.       — Они знают, что ты носишь ножи под ними? — Глаза Ноя остановились на предплечьях Эндрю, открыто уставившись на полосы.       — Умный мальчик, — говорит Эндрю и на мгновение задумывается, находится ли он в комнате с потерянным мальчиком или хищником. Ножи были сложной работой, чтобы вшить их в такую тонкую ткань. Эндрю носил его с тех пор, как покинул дом Спиров. Способ держать чужие руки подальше. Никто больше их не заметил. Би вздернула бы его за ноздри, если бы когда-нибудь узнала.       Этот незнакомец заметил ножи за несколько минут.       — Хочешь посмотреть? — говорит Эндрю, потому что почему бы и нет?       Ной пожимает плечами, как будто раздумывает, хочет ли он куриные наггетсы или нет.       Лезвие легко скользит в его ладони, пальцы Эндрю быстры от практики.       Ной должен был побледнеть, должен был бежать к двери. Это подходящая реакция — особенно для таких детей, как они. Вместо этого лезвие легко скользит в его ладони, пальцы Эндрю быстры от практики.       Ной должен был побледнеть, должен был бежать к двери. Это подходящая реакция — особенно для таких детей, как они. Вместо этого Ной говорит.       — Твое запястье. Оно немного слабовато.       — Как ты только что назвал меня.       Ной движется, как свет на озере, вскакивает с кровати и в одно мгновение пересекает комнату. Быстро, Эндрю, спасибо, в первый раз.       Желание ударить и причинить боль поднимается на дыбы — убирайся, убирайся, убирайся, — но Эндрю сдерживает эту потребность. Он всё ещё держит свой нож.       Потому что Ной близко — он так близко, — но он не прикасается.       — Можно? — спрашивает Ной, дотягиваясь до запястья Эндрю, дотягиваясь, но все еще не протягивая руки, как будто он знает, что может сделать прикосновение кожи другого человека без разрешения.       — С тобой что-то не так, — говорит Эндрю, но не отступает.       — Да или нет? — спрашивает Ной. Слишком близко. Слишком близко. От него пахнет дешёвым мылом и отбеливателем.       — Ты спрашиваешь меня, можешь ли ты исправить мою гребаную хватку?       Ной кивает. Мешки под его глазами — это кратеры, тянущиеся к щекам, но взгляд, который он бросает на Эндрю, острый.       Эндрю не уверен, что кто-нибудь когда-либо спрашивал его разрешения раньше. Да или нет? Это пугает его до глупости.       — Да, — говорит Эндрю.       Прикосновение пальцев Ноя — лёгкое, как перышко.       — Твой большой палец. Перенеси его сюда. — Эндрю чувствует, как слова призрачно скользят по его коже. Слишком близко. Чувство прикосновений его пальцев, легкое, как воздух вокруг них. — И твоё запястье. Прямее.       Что они впустили в дом Эндрю?       Как будто чувствуя, что терпению Эндрю пришел конец, Ной выходит из пространства Эндрю, мягко ступая ногами в носках по полу.       Да или нет? Странно слышать, что это сформулировано как вопрос.       Эндрю отслеживает движение ребёнка, наблюдает, как слишком большая футболка Ноя обвисает на его фигуре-палке. Растянутый вырез сдвигается, повисает, как открытый рот, и выглядывает что-то приподнятое и белое, сердитая складка, навсегда оставшаяся на коже. Шрам.       Предсказуемость этого — насилия, совершаемого над телом ребенка, — напоминает Эндрю о том, почему он ненавидит этот мир и всех в нем. Да или нет? Ной сказал. Эндрю задается вопросом, спрашивал ли кто-нибудь об этом, прежде чем нанести шрамы на кожу Ноя.       — Что у нас здесь? — говорит Эндрю, следя глазами за шрамом до края свободной ткани. Он задается вопросом, как далеко это заходит. — Похоже, у тебя серьёзные проблемы.       Вспышка настоящего страха пробегает по лицу парня, и Эндрю чуть не смеется — Ной бы танцевал между его ножами, но один взгляд на шрам заставляет его запаниковать.       — Отвали, — шипит Ной, двигаясь через комнату и прочь от Эндрю, медленно и неторопливо, как будто Эндрю — дикое животное в своей комнате.       Может быть, так оно и есть.       Эндрю не хочет причинять боль, но ему нужно знать: каждый мальчик, который входит в этот дом, — это неизвестная сущность, которую Эндрю должен понять, которую он должен разобрать на части и назначить уровень угрозы.       Комната маленькая, и действия Эндрю происходят быстро. Практиковался. Он толкает Ноя к комоду. Борьба идет тихо. Они одного роста, но у Эндрю по крайней мере на тридцать фунтов больше мышц. Это просто: зажать запястья Ноя между своими и прижать их к шатким ящикам.       Мотылек в коробке, думает Эндрю.        — Не прикасайся ко мне, блядь, — выплевывает Ной, и Эндрю чувствует, как напрягаются его руки, такие тонкие. Часть Эндрю хочет дать парню повод для этого страха, хочет превратить легкие косточки в его запястьях в пыль. Это отвратительное желание, и это выживание.       Эндрю достаточно близко, чтобы видеть края контактных линз.       — Это игра в правду, Ной, — говорит Эндрю, слова звучат так же маниакально, как и блеск в его глазах. Кости Ноя скрипят между его пальцами. — Подыграй мне, хорошо?       Ной обнажает зубы. На его шее вздувается вена.       — Ты не здешний, — говорит Эндрю, сжимая ещё немного. — У тебя не каштановые волосы. Твои глаза, вероятно, тоже. И твое имя определенно не Ной.       Все факты. Все истины.       Ной перестает сопротивляться. Его пестрые крылья перестают хлопать. Честность — разъедающая штука, она обнажает тебя.       — Ну и что? — Ной выплевывает, разъяренный и разоблаченный.       — Подделка, — говорит Эндрю. — ложь.       — И кто ты, черт возьми, такой? — Ной рычит, как пойманный в ловушку зверь, которым он и является. — Ребенок, которого никто не хотел? Кого-то, кого мир пинал слишком много раз? Кто не может спать без ножа в рукаве?       Эндрю позволяет правде захлестнуть его. Не могу решить, бальзам это или средство для снятия краски, раз тебя так знают. Все факты. Все истины.       Эндрю мог бы разорвать этого парня пополам, мог бы крепко обхватить пальцами горло Ноя и сжать, но он знает, что не сделает этого.       Эндрю отпускает его и делает медленный шаг назад.       — Ты сбежал, — говорит Эндрю и позволяет последним трём слогам растягиваться, как ириски. Беги-в-сторону.       Ещё одна правда.       — И это прекрасно, — продолжает Эндрю. — Потому что это означает, что ты не будешь проблемой.       — Так вот почему ты пришел сюда? Чтобы посмотреть, не являюсь ли я проблемой? — Фальшивые карие глаза Ноя не перестают смотреть на него; от этого у Эндрю чешется кожа.       — Было бы глупо не делать этого.       Ной потирает запястья, не от боли, а чтобы проверить, нет ли повреждений. Этот жест слишком похож на отражение в зеркале. Эндрю помнит, как пытался восстановить кровообращение в пальцах, помнит, как пытался стереть синяки со своей кожи, как следы от мела. И в этот момент Эндрю ненавидит себя за то, что заставил другого человека выглядеть так.       — Парнишка до того, как ты вколол ему метамфетамин между пальцами ног, — говорит Эндрю. — Тот, что до этого ругал свою девушку за мусорным контейнером, недалеко от собственности. Тот, что был до этого, мог распускать руки по ночам — не волнуйся, он долго не протянул. — Эндрю обрывал ногти один за другим. — Тот, что был до этого, раздробил ключицу Фло. — Эндрю справился и с этим, сломав придурку оба больших пальца. В отчете о происшествии говорилось, что это был несчастный случай при катании на скейтборде.       — А я? — спрашивает Ной.       — Ты? — Эндрю задумывается, позволяет своим глазам проследить за рельефной линией шрама, торчащего из футболки благотворительного магазина. — Ты интересный, — думает он, но соглашается на другую правду. — Тебя, наверное, завтра не будет.       Ной кивает, не утруждая себя поправкой.       Окно открыто, дождь льет на ковер, который никогда не будет чистым.       Часть Эндрю хочет продолжать играть, вычищать незнакомца, пока он не станет чем-то знакомым. Но это та глупая мысль, которая причиняет тебе боль. Это такая глупость, из-за которой у тебя остаются морщины на запястьях.       Другая часть Эндрю знает, что это последний раз, когда он видит странного маленького кролика, и поэтому он поддается желанию узнать.       — Скажи мне еще одну правду, беглец, — говорит Эндрю. Интересное случается так редко, и у Эндрю есть к этому вкус. — В кредит. Ты сможешь спросить, когда увидишь меня снова. Да или нет? — Да или нет, да или нет, да или нет. Эндрю не может насытиться этим.       Ной наклоняет голову, оценивая большими фальшивыми карими глазами, и соглашается.              — Хорошо.       Как твое настоящее имя? или Кто нанёс тебе эти шрамы? или откуда ты знаешь о ножах? Всё это сотрясает внутреннюю часть черепа Эндрю.       — От чего ты убегаешь? — спрашивает он вместо этого.       Эндрю видит мыслительный процесс в состоянии войны на лице Ноя. Необходимость держать свои секреты при себе — это то, что Эндрю понимает. Но в анонимности этого признания есть легкость; Ной знает, что он никогда больше не увидит Эндрю, и это немного облегчает удаление кусочка правды, застрявшего под кожей.       Это долгая пауза, но это не «нет», а Эндрю хорошо умеет ждать.       — Моя семья, — в конце концов отвечает Ной. — Я убегаю от своей семьи.       — Облажавшийся отец? — Эндрю спрашивает, потому что разве это не всегда было так?       Ной улыбается, затем пожимает плечами.       — Что-то в этом роде.       Эндрю кивает, прячет правду на хранение и поворачивается, чтобы уйти.       — Я спрошу тебя в один прекрасный день, — говорит Ной ему в спину, и Эндрю поворачивается, чтобы увидеть его улыбку, злобную рану на лице, состоящую из резких линий. Хищник, решает Эндрю. Они впустили хищника в мой дом.       — Конечно, — говорит Эндрю и, выходя, поднимает два пальца ко лбу в насмешливом приветствии. — До следующего раза, бегунок.       Уже поздно, когда пронзительный звонок стационарного телефона разносится по всему дому. Звук доносится двумя этажами ниже, но Эндрю спит чутко. Всегда так было. Голос Фло вплетается в атмосферу середины ночи, и после второго звука «Noah» Эндрю решает, что это стоит исследовать.       Штукатурка, покрывающая стены, покрывает дерьмовую коллекцию комнат, которые никогда не станут домом, и Эндрю вздыхает, устраиваясь поудобнее, чтобы послушать. Верх лестницы достаточно близко, чтобы услышать хрипение в легких курильщика Фло.       — Нет, записи получились шаткими. Не смог найти его в системе. Передача за пределы штата. Ты же знаешь этот тип. Департаменту требуется несколько недель, чтобы разобраться.             Эндрю знает, что никаких записей не будет. Никакой информации не поступало. Новый мальчик — призрак с зудящими ногами.       — Ага. Нашли его спящим между стеллажами в местной библиотеке. Думаю, он любит книги.       О, Ной, тебе нужно стать лучше в этом, если ты хочешь выжить.       — Да, я думаю, это грустно. Честно говоря, я даже больше не читаю файлы. Всё это чертовски угнетает, Джоан. Такой, из которого не вернешься.              Фло всегда была прагматична. Ради этого стоит сломать себе кость.       — Да. Я проверю его утром. Ладно, пока.       Ночь затихает. Дверь Ноя закрыта. По наитию Эндрю пробует ручку, просто чтобы посмотреть.       Дерево резко останавливается, когда Эндрю пытается открыть его. Стул под дверью, думает Эндрю, а затем почти улыбается. Умный мальчик.       Фло, верная своему слову, быстро и рано поднимается по лестнице, чтобы взглянуть на их нового рекрута.       Когда они, наконец, выламывают дверь, простыни все еще аккуратно сложены, насколько это возможно, на стуле.       И Ноя больше нет.

~Первое убийство~

      Кирпич сырой — трудный подъем для любого, но это ветер. Он медленно и терпеливо поднимается по пожарной лестнице, с жужжанием врезается в скальные выступы. Металл скользкий и мокрый, но это не остановит ветер. Порывы ветра, все выше и выше, тихо стонут в ночи, дребезжат водосточные трубы, выплевывая небо на улицы.       Звук нечеловеческий и в то же время красивый. Фальцет оперного певца, поднимающегося по скользкой лестнице в поисках Дэниела.       Дэниелу следовало бы знать лучше. Заприте свои окна и двери, иначе монстры проникнут внутрь. Не то чтобы это спасло бы его. Ты не можешь спрятаться от ветра.       Пение переходит в свист — жуткий, когда он отдается в стенах.       Здесь жарко. Дэниел поднял окно, придерживая старую раму приоткрытой дешёвой деревянной ложкой. Ветер знал, конечно, он знал — Дэниел всегда был предсказуем. Ветер проскальзывает в щель, завивается над краем, призрачно проникает внутрь и разливается по скрипучему паркету.       Дэниел ворочается в своей постели, его белая задница обнажена и потна во влажном воздухе середины лета. Ветерок щекочет его пальцы, выглядывающие из-за края матраса.       — Здесь кто-то есть? — он бормочет что-то невнятное, размахивая в воздухе толстой ладонью и путаясь в простынях.       Ветер не отвечает. Ещё нет.       Дэниел откидывается на грязный матрас, рыжие волосы разметались по голой подушке. Как будто тишины пустой комнаты было достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Его бедра трутся друг о друга, влажные от жара и недостаточного страха.       Дурак. Ветер подкрадывается ближе, ножи мягко скользят между его пальцами.       Дэниел был смазкой в руках более важных людей. Он был из тех мужчин, которые прокрадываются между твоих ног, когда ты слишком устала или слишком пьяна, потому что Дэниел не хотел никого, кто мог бы сказать «нет». Дэниел был предсказуемо чудовищен и не надёжен, как грязный раствор. Никто не будет скучать по нему.       Дэниел был практиком. Лучше, Дэниел это заслужил.       Пол трещит под ногами.       Дэниел подскакивает на кровати, волосы прилипают ко лбу, потому что даже он знает, что пол не течет, если там кто-то есть.       Но уже слишком поздно.       — Тише, — говорит ветер, глядя в его голубые глаза, прижимая нож к выпуклости кадыка Дэниела и разрезая хрящ. Это не мягко — слишком много кусочков в человеке, — но ветер ценит важность острого края. — Не говори ни слова.

Продолжение следует…