Stop saying you love me

Молчать — хорошо, безопасно и красиво.

Ф.М.Достоевский.

Джисон просто терпит, и молчит. Изредка безмолвно плачет — находясь в полном одиночестве, чаще рычит — стискивая зубы от дикой боли, иногда захлебывается в собственной крови, а иногда и отхаркивается ею, но молчит. Он никому, и никогда не жалуется, не просит о помощи, и даже не сопротивляется, а просто терпит, и молчит. Не потому что — некому рассказать, а потому что — сам справится. «Справится» — снова пропустит через себя все сказанные в его адрес оскорбления, которые позже звездной пылью осядут где-то меж сломанных ребер — заставляя задыхаться. (А может и не звездной вовсе, а просто грязью от чужих ботинок.) Снова не попытается увернуться от очередного удара, или ударить в ответ, а просто стерпит, и промолчит — это хорошо, безопасно и красиво. Ему уже просто не больно, и даже не страшно, ему уже — абсолютно все равно. Он больше не боится: быть избитым кучкой безмозглых одноклассников, где-то за школой, также не боится вечных косых взглядов, и противно-режущих уши слухов — странно, но все они даже успели наскучить ему. Вообщем, его жизнь так и катится к гребенным чертям, даже не сворачивая, но и он однажды окажется в их кругу — когда не останется сил на существование. Вот только, он все еще не уверен — правда ли существует в этой жестокой реальности, чтобы когда-нибудь оказаться на волоске от смерти, или же, он просто больная фантазия, какого-то жалкого сумасшедшего? Было бы очень жестоко, будь он просто чьей-то выдумкой — слишком уж много боли, для того, кого на самом деле не существует.

***

На давно разбитых, наручных часах, что свисают на худощавом запястье Хана, маленькая стрелка останавливает свой ход на пяти, а та, что побольше — медленно, но уверенно подбирается к двенадцати. Он уже стоит на школьном крыльце — собираясь возвращаться домой, но отчего-то топчется на месте, тяжело вздыхает, и никуда не хочет идти. Просто, ему нравится вот так стоять на свежем воздухе, особенно в привычной тишине — хорошо и спокойно. Но ветер дует холодный и сильный, а Джисон мелкий и худощавый. Стоит в полном одиночестве, и заметно дрожит — словно подвешенная за нити марионетка. Он часто моргает, трет побитую переносицу, и ждет, а чего именно — не понятно. Крепко сжимает синие пальцы на лямках изношенного рюкзака, прочищает горло, и оглядывается по сторонам — выглядывая безмозглых одноклассников, которые обычно поджидают его сразу после занятий. Но никого нет — они все просто ушли! Странно, но его это начинает жутко бесить. Он ведь уже смирился с мыслью, (это вообще возможно?) что сегодня, они снова угостят его очередной порцией боли, а взамен — заставят выслушать уже давно изжившее себя — «жалкий пидор», и ниже по заученному списку. Вот только все просто ушли, и оставили его одного — совершенно целого, и невредимого. (если не считать те раны, которые все еще не зажили с прошлого раза.) Ждать их смысла нет, да и не особо хочется, поэтому он просто собирается вернуться домой. Там ведь его ждет отчим, который ненамного лучше их, в особенности когда напьется. Ему тоже нравится развлекаться — ломая детские кости. — Привет. — тихое, слышит у себя за спиной, и неохотно оборачивается. — При-вет. — он отвечает также тихо, и хмурясь вглядывается в побитое лицо одноклассника — Снова с кем-то подрался, Минхо? — Снова? — усмехаясь переспрашивает парень, и тыльной стороной ладони вытирает свежую кровь с губы — Говоришь так, будто я какой-то хулиган. — А разве нет? — Хан по-привычке кусает нижнюю губу, и отводит взгляд на розовые облака — На тебе уже живого места нет. — Как и на тебе. — Придурок. — Кто бы говорил. — обиженно фыркает Ли, но быстро сдается — Хочешь пойти ко мне? — прячет руки в карманах брюк, и тоже смотрит на уходящее солнце — Твой отец ведь и сегодня напьется. — Отчим. — быстро исправляет его Хан — Ты не лучше. — снова оборачивается, и по расширенным зрачкам видно — злится. — Прекрати уже строить из себя спасителя, я и сам прекрасно справляюсь. —Как скажешь. — Минхо не спорит, знает что без толку — Все еще больно? — едва касается его небрежно перевязанного запястья, и смотрит прямо в глаза — Больно же, правда? — Нет. — А мне больно. — вынимает из кармана изодранную в кровь руку, слегка машет ею, и глупо улыбается — Не знаю, что с этим делать. Дома никого нет, чтобы помочь, а я себя скорее добью, чем наоборот.

***

Прошло ведь почти пол года, с того дня, как они расстались. — Айщ… — хмурясь шипит Минхо, как только Хан прижимает к его руке пропитанную прозрачной жидкостью вату — Будь полегче, больно же! — Я же просил тебя — не лезь туда, куда не просят. — фыркает младший, и тяжело вздыхает — Просто потерпи немного, сам напросился. Сейчас, сидя в комнате Минхо, которая, по-прежнему, кажется Джисону более холодным, и мрачным местом, (по-сравнению со всем остальным домом) единственное, что ему хочется сделать — просто сбежать. Может от тех счастливых воспоминаний, что безжалостно нахлынули на него все разом, как только он вошел в чужой дом, а может от самого Минхо, который прямо сейчас сидит перед ним, молча пожирает его взглядом, и кажется мысленно душит. — На что смотришь…? — поднимая взгляд с перевязанной руки, к глазам старшего. — Я очень скучаю по тебе. — Минхо так уверено говорит это, что Хану становится безумно неловко, и он даже немного злится — Я правда люб… — Не неси бред, и просто забудь уже. — шипит Джисон, складывая больше не нужные лекарства обратно в аптечку — Тебе стоит прекратить вести себя так, мы уже расстались. — Это ты расстался со мной. — исправляет его Минхо — А у меня, все еще, никак не выходит сделать это. — прочищает горло, и задает Хану вопрос, на который и сам давно знает ответ. — Почему ты просто не можешь любить меня? Да, он прекрасно знает, почему Хан стал таким, точнее — ради кого, но считает, что это нечестно. Он ведь совершенно не подумал о чувствах Минхо, когда в одиночку принял решение расстаться, (из-за каких-то отвратительно-нелепых слухов, о самом себе, которые Хан и сейчас слышит чаще, чем свое собственное имя), а лишь заставил Ли еще больше переживать, и злиться. Джисон эгоистично решил все сам — сказал нелепое: «Ничего не выйдет, нам нужно расстаться. Я устал от тебя» — после самого лучшего, благодаря Минхо, года в своей жизни, и просто ушел, оставив его в одиночестве. Солгал, и умудрился этим разбить сразу два сердца: одно — искренне любящее, и безумно ранимое, а другое — свое, и они идентичны. —Я ухожу. — и вот снова. — Можешь врезать мне. — Минхо крепко сжимает ладонь Джисона в своей, и, по-прежнему, бессовестно пялится на него — Но, сперва я тебя поцелую. — и правда целует, но так нежно, как никогда прежде. Словно на мгновение Хан стал дорогущей фарфоровой статуэткой, которая с легкостью может дать трещину, или даже разбиться. Джисон не бьет, а тоже целует, но быстро приходит в себя, и отстраняется. Он молча смотрит Минхо в глаза, затем крепко сжимает пальцы на его плечах, и бережно опрокидывает на кровать. Просто смотрит на него, и молчит. Даже когда замечает на себе вопросительно-удивленный взгляд, ничего не объясняет, лишь быстро садится к нему на бедра, и горячим дыханием обжигает его щеки. — Если снова скажешь, что любишь меня, я уйду. — тихо шепчет, и невесомо касается чужих губ своими — Это всего лишь секс, мы просто сделаем это разок. Минхо кратко кивает, отчаянно цепляется за футболку младшего, и быстро стягивает ее. Затем меняется с Ханом местами, и целует намного увереннее. — Чтобы я не говорил, ты все равно, вечно затыкаешь мне рот. — тихо отвечает Ли, и холодными пальцами, осторожно, проходится по чужим переломанным ребрам, а искусанными в кровь губами, медленно скользит по его шее — целенаправленно спускаясь все ниже, но отчего-то весь дрожит, словно боится сделать хоть одно лишнее движение, и ненароком причинить этим Хану боль. — Ну вот почему ты такой….— останавливается, и хмурясь разглядывает оставленные следы от чужих ударов на теле младшего, затем осторожно целует — сперва в губы, затем в каждую замеченную ссадину, синяк, шрам, и просто отстраняется, смотря в глаза — Почему ты так просто позволяешь причинять тебе боль?! — Думаешь мне больно? — Хан грустно усмехается, и смотрит на Минхо то ли с обидой, то ли с разочарованием. — Ошибаешься. Не врет — он уже так сильно привык к нескончаемой боли, (как такое вообще возможно?), что глупо начал принимать ее за должное, и в какой-то степени даже желать этих ощущений. А ее недостаток, а иногда и отсутствие, все чаще начинают вызывать необъяснимую ломку — из-за чего мысли покромсать себя собственноручно, больше не кажутся ему такими абсурдными, как было прежде. — Прости, но я не могу. — Минхо не отводит взгляда, но отсаживается на край кровати — Не хочу оставлять еще больше следов на тебе. — Тогда и начинать не стоило. — Джисон лишь раздражается от его слов — Если не хочешь меня такого, тогда сделай одолжение — отвяжись уже. — он обратно надевает свою слегка помятую футболку, и даже не взглянув на старшего, собирается просто выйти из комнаты, но на секунду останавливается — Я больше никогда не отвечу на твой поцелуй, поэтому, просто забудь обо всем, что между нами когда-то было. — и уходит, оставив Минхо в до боли знакомом, им обоим, одиночестве.