Белая лилия

Отражением звезд горя Ждут огромные моря И мы находим, почему Тропы только к своему?

      Будучи ребёнком, Тома частенько сбегал ночью из дома, пробираясь сквозь охранный пост Мондштада к Сидровому озеру. Его почему-то всегда захватывал этот вид, это лёгкое и незримое чувство свободы, переполняющее душу, этот дух авантюризма и предвкушение взрослой жизни, полной приключений.       Ему частенько говорили, что в будущем будет всё таким ярким и цветным, словно конфетные фантики, что можно будет путешествовать, куда вздумается, что люди смогут жить вечно, что можно будет даже не выходить из дома, а перемещаться в любое место прямо из кровати. Почему-то ещё все убеждали Тому, что нужно хорошо учиться и не отставать от других в ратном деле, но никто не предупредил его, что он будет одинок.       «Седьмая морская экспедиция прошла неудачно. Главный корабль «Белая лилия» попал в шторм. «Белые лилии — мои любимые цветы, Тома!» — говорит Аяка, и в её глазах мерцает свет звёзд, которых она уже никогда не увидит.       По правде, в будущем всё оказалось куда серее, чем представлялось юному мальчугану — не было той раскованности и желания увидеть каждый уголок этого прекрасного мира. На глаза накатила хромированная чёрно-белая пелена, все цвета потускнели и выцвели. В долгожданном «завтра» не было надежды. И уже родная Инадзума кажется Томе такой чужой и далёкой, что хочется выть от разрывающей грудную клетку боли по ночам. Она ломает рёбра, с садистским удовольствием лопает альвеолы и врастает в него колючей проволокой.       Могилы, как таковой, у Аяки-то и нет — а просто-напросто нечего хоронить. Только мемориал памяти, возведённый на территории поместья. Люди возвращались из долгих экспедиций целыми и невредимыми, а о тех, кому не повезло, просто забывали. Раньше Аяку похоронили бы со всеми традициями, но сейчас — она всего лишь пропавшая без вести. Бывшая глава комиссии Ясиро просто превращается в сумеречные искры и, возможно, падает где-то там, словно серебряная пудра, покрывая ракушки на морском дне.       Тома узнал обо всём от Аято — тот вызвал его в свой кабинет, а когда ещё и попросил закрыть дверь на ключ, чтобы их не потревожили, то холод пробежался по спине, запуская тысячу нервных импульсов.       Он вышел оттуда на негнущихся ногах, опираясь на стену. Как добрёл до комнаты — не помнит. Помнит лишь то, как хватался за каждые слова Аято, бившие по лицу и в самое сердце, хватался за каждое слово, надеясь, что это лишь дурной сон. Но нет — в тот день, седьмого сентября, он уснул у открытого окна, выходящего на море. Как символично, особенно учитывая то, что именно этот день считается праздником белой лилии. Но он ждал, что Аяка по своей привычке приоткроет дверь в его комнатку, заглянет и тихо шепнёт: «Тома, я вернулась. Не желаешь сыграть в сёги?». Сентябрь был слишком жарким месяцем, но той ночью невыносимый холод окутал планету, где теперь Тома остался один.       Аяка не пришла и назавтра. И через неделю тоже не появилась.       « — Проверить закрытие трюмов! Проверить крепление грузовых стрел, кранов, спасательных шлюпок и плотов!»       Спальня Аяки хранит её запах, словно владелица этого тихого убранного уголка здесь была не далее, как сегодня утром. Доски около её кровати тихо поскрипывали каждый раз, когда на них ступали. И Тома не старается обходить их — даже наоборот, слишком часто надавливал на них, позволяя комнате наполнится звуками Аяки, которые теперь смолкли и потускнели, словно фотографии. На них запечатлён фестиваль: Аяка в торжественной юкате, купленной к танабате, и Тома, мило улыбающийся и теребящий край чёрного шёлкового кимоно, сшитого на заказ. В уголке нарисован бутон белой лилии — Аяка любила втайне от брата играть с Томой, оставлять какие-то знаки и вести его за собой. И эти знаки ведут его сначала к прикроватной тумбе, на которой обнаруживается любимая их сладость — засахаренная фиалковая дыня. А дальше к сёгибану с запиской, лежащей поверх плашек:       «Тома, вынуждена отложить эту партию на неопределенный срок из-за срочного дела. С прошлой экспедиции прошло уже полгода, а значит, пришла пора прощаться нам с тобой. Это ненадолго! На месяц, может. Но это ничего, ведь так? Как только я вернусь, так мы сразу же доиграем эту партию!       P.S: Я помню, что мой дракон стоит на поле 68!       С искренними чувствами, Камисато Аяка.»       И он не стал трогать эту партию. Ждёт.       «— Капитан! Угол крена — тридцать градусов по правому борту! Не справляемся!       — Экипажу обвязаться страховочными концами и завести дополнительные крепления на палубный груз! На брашпиль и лебёдки натянуть новые чехлы!»       Тома молча смотрит на комнату Аяки и на пыль, начавшую оседать тонким слоем на их совместной фотографии. Но он не торопиться убирать — раз Аяка обещала вернуться, значит, она это сделает. Она всегда возвращалась. Прошлые четыре экспедиции, в которых она побывала, заканчивались благополучно, значит, и эта тоже скоро закончится, потому что Тома уже скучает по Аяке до волчьего воя по ночам.       Он словно живёт за двоих. Каждое утро покупает у торговцев на центральной аллее Наруками засахаренные фиалковые дыни, собирает ягоды на закате и подолгу смотрит в линию горизонта, разговаривая с самим собой, играет на фортепиано в кабинете музыки и, по неизменной привычке, оборачивается назад, надеясь увидеть танцующую в рассветных лучах солнца Аяку.       Но её нет.       Но он не перестаёт ждать.       « — Идём, идём, идём! Сыграем в тэмари! Раз, два, раз, два, три. Тэмари карабкается на Священную сакуру. Четыре, пять, четыре, пять, шесть. Вжик! И перелетает через Ёго! Семь, восемь, семь, восемь, девять. Тэмари снова у меня в руках. Да, в маленьких руках Аяки!»       Если бы у Томы спросили, что он знает об Аяке, то он бы не смог ответить. Ему кажется, что он знает про неё все: начиная от любимой песенки Аяки, когда она была ещё совсем маленькой девочкой. Свой обожаемый мячик тэмари она назвала Моривакамару. Ловко ведя разноцветный Моривакамару, она напевала этот мотив, а родители и брат не могли сдержать улыбку и часто сами присоединялись к игре, кидая друг другу тэмари. Но это было давно, и Аяка больше не играет в тэмари. Она стала важной и влиятельной фигурой, наделённой большой властью. А Моривакамару, напоминающий о детстве и хранящий столько бесценных воспоминаний, теперь лежит где-то в её кабинете; но одновременно он не знает о ней ничего — внутри неё было много тайн, целый безграничный космос, который она бороздила в своих мечтах и сладких снах Томы. Они так близко, но одновременно так далеко, что пропасть между ними кажется непреодолимой, будто бы и не было тех лет, проведенных вместе.        «— Меняем курс! Двадцать градусов право руля!        — Капитан, отказ главного двигателя!        Это конец. И их никогда не найдут…»       Тома безустанно приходит к причалу глубокой ночью, снимает обувь и, зайдя в воду по колено, долго всматривается в песчаное дно. Он перестал спать, потому что его тревожат кошмары, в которых Аяка захлёбывается в солёной воде и старается выгрести на берег, но вокруг неё лишь гигантские волны и обломки. Пару раз он видит, как её тело заносит морским песком и грязью, как меркнет свет в её чистых серых глазах, как её побледневшие губы последний раз судорожно вдыхают, как последний пузырёк воздуха выходит из её организма, как последний раз она ударяет руками по поверхности, а после навсегда забывает Инадзуму.                     У Томы появилась новая привычка — коллекционировать ракушки. Он верит, что Аяка скоро вернётся, и тогда он покажет её каждую раковину и расскажет каждую историю.       И не жалко выкинутых сладостей, и недосказанных слов на прощание. У них это считается дурной приметой.       «Аяка искренне надеялась, что у неё появится друг, равный ей, с которым она сможет идти плечом к плечу. И чтобы такой человек не видел в ней члена комиссии Ясиро или Сирасаги Химэгими, не был бы связан этикетом или статусом. А если возможно, чтобы он также был сведущ в разнообразных областях знаний и повидал в жизни множество интересных вещей… И мог в трудную минуту рассказать ей ободряющую историю. Только такой человек мог бы стать близким другом Аяки.             — Я ведь прошу совсем немного… Но где же мне найти такого человека?»             Тома всегда удивлялся одному: улыбку на лице Аяки вызывают вещи совершенно обычные — такие же, которым радуются простые люди. Приготовление закусок, ловля золотой рыбки в пруду, чтение последнего романа издательского дома Яэ в укромном уголке… Незначительные, казалось бы, вещи. Но что-то в них завораживает.       В такие моменты она не обожаемая Сирасаги Химэгими или госпожа Камисато, хозяйка огромных поместий и глава комиссии. Она просто Аяка — обычная девушка, как все. Здесь она забывает о своём величественном образе, который создаёт в глазах других людей, и позволяет проявиться себе истинной, естественной и свободной.       И будучи совершенно обычной Аякой, она снимает с себя тяжкое бремя дел комиссии. Тома часто улыбался, когда слышал, как она прокрадывается по ночам на кухню, чтобы приготовить себе отядзукэ. Ему нравилась та мелодия, которую она напевала каждый раз, нравилось, как она выглядела в ночной рубашке и с распущенными волосами. А ещё ему нравилось заваривать травяной чай, если её мучала бессонница.       «Стоя на капитанском мостике, Аяка смотрит на девятиметровую волну, неумолимо приближающуюся к «Белой лилии».       — Деревья сакуры на улицах снова зацветут весной… Они так же прекрасны, как и твоя музыка, Тома…»       В первую весну, которую они встречали вдвоем, они наткнулись на небольшую пещерку около берега. В тот вечер пошёл ливень и, чтобы переждать, им пришлось спрятаться. Они долго стояли, раскрыв от удивления рты и боясь пошевелиться. Внутри росла трава Наку, которой было совсем немного, но под потолком летали светлячки, освещающие это благолепие. Это больше походило на картины художника Мела, нежели на что-то существующее и реальное.       Здесь они впервые целовались — очень нелепо и смущённо, — и ругались, и мирились, и кричали, и резвились, пока никто не видел, и плакали, и говорили так, словно никогда не успеют наговориться.       Однако Томе больше некуда приходить. Только не туда. Только не одному.       Тома посадил на том месте белые лилии. Обработал всю почву — это был совершенно и ничтожно мизерный островок посреди быстробегущей реки, — и засеял всё белым. Ждёт, надеется и верит, что когда Аяка вернётся, то он потащит её на ночь глядя сюда, расскажет обо всём и о всех ракушках, которые он перенёс сюда, превращая место любви в мемориал памяти.             «— Тома, спасибо, что ты был со мной всегда. Прощай, дорогой друг…»       Лилии не взошли — погибли тоненькие стебельки. Но Тома каждое утро неизменно приходит, садится и ждёт, принося с собой свежие сладости. Однажды даже принёс с собой Моривакамару, надеясь на то, что это поможет избавиться от горького чувства, которое стекает по глотке в желудок, словно смола. Но нет, это так просто не пройдёт — придётся потерпеть. Если оно вообще может пройти.       Ответ на вопрос о том, что чувствует человек, потерявший самое дорогое, что у него есть, Тома нашёл: «Он теряет самого себя».       Но он даже рад, что они не попрощались. Всё равно они скоро свидятся.       Выудив из реки единственную ракушку, посыпанную серебром — непонятно, откуда она здесь взялась, — Тома понимает одну ужасающую вещь.       Конец света наступил.       Конец жизни немного откладывается.             Ничего.       Тома умеет ждать.       В следующем месяце…       Или в следующем году…       Или…

Отражением звезд горя

Манят новые моря

Через тернии и тьму

Ты пробьешься к своему…