Три ножа, три ложки

Ножи остались от столового набора, который кто-то из знакомых подарил родителям на годовщину свадьбы. Ими, в отличие от простецких вилок и ложек, за обедом почти не пользовались. Что резать этакой красотой – пустые макароны? Подаренные ножи были вывезены на дачу, где пошли в ход исключительно для сбора лесных грибов. Складные ножички почему-то раз за разом в траве терялись, или он как-то умудрялся до крови ими порезаться, а с этими – длинными, тяжёлыми, неловко ложащимися в детскую руку – ничего неприятного не происходило. Ложки среди дачной посуды были не из набора. У отца и матери – с разными узорами, а у него и вообще не столовая ложка, а маленькая. Чайная ложка на самом деле, а ему говорили – детская. Всё, что принадлежало ему тогда, оказывалось меньше, чем родительское, по размеру, словно игрушечным. Стульчик, кроватка, подушечка. Будто они с родителями – те самые три медведя из сказки. Будто он и есть Мишутка, чьё законное место заняла заскочившая в лесную избу вредная девчонка Машка. Заняла – и смотрит искоса, что из этого выйдет. Какое-то время он отчаянно жалел, что ответил тогда на мамино: «Хочешь маленькую сестрёнку?» категоричным: «Нет!». А сказал ведь по-честному: делиться игрушками, комнатой, вниманием мамы и папы не хотелось. Но когда потом новорождённая сестричка так и не случилась, а папа стал появляться только по воскресеньям, избегая разговоров с мамой и уводя сына в цирк или на карусели, он изводил упрёками себя. Мальчишка десятилетний вспоминал это своё в семь лет высказанное «нет» и думал: его вина в том, что не появилась на свет младшая сестра, ушёл отец, развалилась семья. Теперь, будучи взрослым, он понимал: ржавчина, разъевшая их крепкую и славную ячейку общества, не образовалась в один момент, от одного разговора, а приходила по чуть-чуть, разрасталась, копилась годами. Дача после раздела имущества досталась матери, но главной здесь теперь стала бабушка, истово занимавшаяся огородом, себе и всем находившая тысячу дел. Их – теперь с матерью и бабушкой – снова было трое, но без отца даже мысленная игра в медвежью избушку теряла интерес и смысл. По грибы они с мамой ходить перестали: бабушка пугала клещами, змеями и прочими напастями, рисковать позволяла лишь ради полезной для глаз черники. Сел под куст на корточки – и набирай себе спелой ягоды в кружку. А грибы – что с них, баловство одно, бестолковое хождение в чащу, заблудиться недолго и пропасть. Три грибных ножа ржавели, брошенные за домиком на землю вместе с разномастными ложками. Как-то он их нашёл и попытался отчистить от ржавчины содой – не вышло. Сосед подсказал другой хитрый способ – с хозяйственным мылом и сырой картофелиной, но бабушка портить картошку не дала: – Баловство! Оставь, брось, не нужны никому эти твои ножи и ложки. Новые проще купить. А ему казалось: сумеет он отчистить их до блеска – и будут снова долгие походы в лес, летняя медвежья сказка, весёлая жизнь, в которой идут по тропе, взявшись за руки, он, отец и мать. С уходом отца как будто закончилось детство. В школе стало всё по-другому: вместо нежно любимой Надеждыванны появились крикливые учительницы по всем предметам, и на зеленоватые странички дневника посыпались похожие на злобных гусей-лебедей двойки. За них (и за другие провинности – гулял с ребятами допоздна, куртку новую порвал, зацепившись на стройке о колючую проволоку) мать хлестала по шее скрученным кухонным полотенцем. Он хохотал и уворачивался. Мать иногда и сама возвращалась поздно. От неё пахло цветочными духами, вином, чужим домом. Однажды привела дядьку с чемоданом и заявила, что это Сансергеич, и он будет жить с ними. Бабушка как будто даже порадовалась: – Наконец-то, твёрдая мужская рука. Приструнит тебя, охламона. Что значит «охламон», он не знал, а глагол «приструнить» связал со струной и с затаённым дыханием ждал, что его отдадут в музыкальную школу – на народные инструменты брали как раз с пятого класса. Вот бы повезло, и не на балалайку приняли, а на гитару! Но речь не о музыке шла, как оказалось. В ближайшую субботу, пролистав дневник с «лебедями», отчим принялся «струнить» его вытащенным из брюк ремнём. В воскресенье он пожаловался на обидчика отцу, тот посочувствовал, но к себе от матери не забрал. Было некуда: отец в одной комнате теснился с новой женой и крошечной Машкой – сестрёнка решила родиться не у его матери, а у чужой похожей на бледную моль женщины. Их когда-то дружная и крепкая семья, проржавев окончательно, развалилась на две части, а он остался болтаться между ними, как неприкаянный. В двойках грязнуть вскоре он перестал, не из-за боязни ремня, а потому что понял: плохая учёба никому ничего не доказывает, а только добавляет ржавчины в его собственную жизнь. А гитару он мало-помалу освоил и без музыкальной школы следующим же летом, на даче в ребячьей компании. Простые песни мог сыграть на трёх аккордах, а большего и не надо. Дачу он полюбил снова. Да, приходилось впахивать под началом бабушки, зато не было здесь ненавистного Сансергеича, который по выходным предпочитал рыбалку. А были друзья-приятели – и деревенские пацаны и девчонки, и такие же дачники. Вместе купались в речке, бегали в лес (ох, баловство одно!), жгли костры по вечерам, пекли картошку, горланили песни. После девятого класса решительно забрал документы из школы и поступил в колледж на станочника широкого профиля. А во время очередных летних каникул у того же дачного костра встретил Настю. Знаком с ней он был и раньше, но каким-то образом за зиму неловкая смешная пацанка превратилась в длинноногую красотку с высокой грудью, и голубые глаза на её круглом лице как будто ярче засияли, а ямочка на её подбородке стала сниться ему по ночам. Именно Настя наткнулась тогда на заржавленные ножи и ложки, подбирая с земли алые паданцы-яблоки. – Ой, Мишка, смотри, что я нашла! Отчищу, ладно? – Не трудись, проще новые купить, – как когда-то бабушка, отмахнулся он. – Не всегда, – покачала головой девушка. Настины умелые руки и недюжинное терпение помогли заржавленным ножам и ложкам вернуть почти прежнее сияние. Сверкали они и через несколько лет, когда он, по лесной тропинке ведя за ручонку сына, рассказывал потихоньку: – Вот так и жили они в своей избушке: Михайло Потапыч, медведица Настасья да маленький Мишутка…