drowning in violet

У Дэррила всегда была склонность описывать людей с помощью цветов. Это была его маленькая причуда. Сам он всегда считал себя огненно-красным, будто раскалённая лава. Хотя в некоторые дни он казался ярким, как розы, а в другие — тёмным, как багряная кровь, вытекающая из свежего пореза. И каждый, кто был особенным для Дэррила, имел свой цвет, неповторимую палитру, которую он видел только в них. Его отец был белым, как снег или студёный дождь, холодный и ледяной. А мама — светло-розовой и нежной в одни дни, но яркой и смелой в другие, создавая идеальный баланс, подходящий для женщины. А в свой первый день в местном художественном колледже Дэррил почувствовал себя более подавленным, чем думал в то утро, когда произнёс короткую ободряющую речь перед зеркалом в ванной. Дэррил, хотя и ожидал чего-то большего в этот день, нашёл маленький кампус довольно очаровательным, даже несмотря на то, что ветер яростно дул прямо в его сторону, пока шёлковая ткань рубашки так и намеревалась задушить его чёрно-синим цветом. И это правда нормально для первого впечатления. Высокие кирпичные здания, в которых ему предстояло жить и учиться в последующие годы своей жизни, казалось, улыбнулись парню, и он ярко улыбнулся в ответ. Дэррил совершенно не мог дождаться начала учебного года. Он провёл всю свою жизнь как в подготовке, так и в ожидании колледжа, пока года в школе медленно таяли. Теперь Дэррил стоял с высоко поднятой головой, уверенно направляясь к воротам, перед которыми столпилась невероятная толпа людей. Серые черты лиц терялись в двух тонких стенах коридора, визгливый смех и острые локти вытолкнули его из общего течения в кабинет, который даже не был помечен в его путеводителе. «Случайности не случайны», — так всегда говорила ему мама, поэтому Дэррил и не удивился, когда увидел в центре пустующей комнаты фигуру с загорелой кожей и бездонными карими глазами. Зак Ахмед был своего рода загадкой даже для тех, кто его всегда окружал, потому что на самом деле он был скорее идеей или не озвученной мыслью, или чем-то более поэтичным, если такое существовало. И как бы Дэррил ни пытался разгадать мальчика по его внешнему виду, он знал, что это был единственный вывод, к которому он мог прийти в течение первых десяти секунд после того, как увидел его. Сам Дэррил всю свою жизнь вёл себя точно так же: просто шёл дальше своим широким шагом, устремляя взгляд в небеса, но никогда не задевая кого-то, кто осмеливался пересечь его путь. Однако он ничего не сделал, чтобы исправить это — просто окутывал себя всё новыми и новыми слоями тайны, пока почти невозможно было точно сказать, кто он такой. Единственное, что люди когда-либо знали о нём, это то, что он был тем самым мальчиком, который видел людей как цвета, а не плоть и кости. Но сейчас Дэррила интересовало больше то, что парень перед ним был синим. Его сознание было заполнено сладкой черникой и красивыми, разбивающими берег, волнами. Зелёные глаза остановились на пустом сиденье рядом с таинственным мальчиком, и он начал приближаться к нему. Его тревога медленно поползла вверх по позвоночнику, как хищник, приближающийся к своей добыче, и каждое движение казалось вялым и затянутым. В комнате было душно, и он чувствовал вкус воздуха на своём языке, металлический, солоновато-серый, изменяющийся и смешивающийся при каждом его шаге. Он бросил свою сумку и сел на пластиковый синий стул, его сердце замедлилось до неглубокого стука. Лучи утреннего солнца, проникающие в окно, бросали яркий золотистый отблеск по комнате, заставляя русые волосы мальчика сиять, как огненный ореол ангела. Но взглянув на парня рядом с собой, Дэррил мысленно вернулся к сладкому запаху голубой гортензии, мягким лепесткам, касавшимся его усталых лодыжек. Зак, должно быть, поймал его пристальный взгляд, потому что его размышления были внезапно прерваны голосом более мягким, чем лепестки, которые ранее наводняли его разум: — Эй, ты в порядке? — невозмутимо спросил Зак. Он звучал как розовое золото, жёсткое во всей своей красе, но всё ещё гладкое по краям. Сердце Дэррила билось так, словно он сейчас ездит на американских горках. Зак повернулся в его сторону со своими карими глазами, которые так и выражали озабоченность его состоянием, и улыбкой, нежной и милой, как будто он был ребёнком самой Афродиты. Их взгляды слились воедино, как ром в огне, когда щёки Дэррила начали вспыхивать. — Я в порядке! Как ты? — это всё, что ему удалось выдавить из себя. Дэррил задавался вопросом, как бы он выглядел для кого-то, кто мог бы видеть его даже под всеми слоями, в которых он всегда прятался. Эти отчаянные… отчаянные попытки доказать, что с ним всё в порядке, просто в порядке — доказывал ли он это или просто пытался притворяться перед самим собой, не знал даже сам Дэррил. А если кто-нибудь найдёт, а если кто-нибудь скинет с него эти тонкие покрывала, за которые он так крепко держался? Зак понимающе улыбнулся ему и вытащил жвачку из заднего кармана. Дэррил изучающе посмотрел на него, когда мальчик протянул ему одну пластинку. — Я делаю всё, что могу, потому что ещё сам не знаю, что, чёрт возьми, происходит, — усмехнулся Зак. Его взгляд дрогнул, но вскоре вернулся к парню, всё ближе и ближе прижимающемуся к его плечу. — Я Зак. А ты? — О, я Дэррил. И это, наверное, делает нас двоих такими... Я буквально проснулся сегодня, не зная, где нахожусь, — оба мальчика тихонько хихикнули, стараясь вести светскую беседу как можно лучше. Цвет глаз Зака был нежно-коричневым с ореховым фейерверком возле зрачка. И Дэррил чувствовал, что не смеет моргнуть, потому что боялся что-то пропустить. Единственное, что останавливало Дэррила от того, чтобы задавать Заку как можно больше вопросов, пока его язык бы не покраснел и не обуглился, был громкий голос их учителя, которая зашла в пустующий кабинет, ища потерянных учеников. Оба мальчика немедленно оторвались друг от друга, чтобы посмотреть на маленькую женщину с запавшими глазами, стоявшую перед ними. На ней было длинное фиолетовое платье, а волосы были собраны в тугой пучок. Её глаза были холодными и кислыми, и Дэррил обнаружил, что не может смотреть на неё слишком долго. Она отвела их в кабинет, в котором уже сидели дети и готовились к уроку, и начала болтать о красках и других инструментах, которые они будут использоваться на её уроках, но всё, на чём мог сосредоточиться Дэррил, — это синяя капля акварели рядом с ним. Возможно, Зак не был обычным описанием хаоса, а просто старой палитрой художника, которую забыли на полке. Возможно, он был холстом, на котором цвета сливались друг с другом, чему способствовала дождевая туча, которая постоянно парила поблизости с ним. Возможно, он сражался с самим собой каждый день, но при этом живя в гармонии с собой, и Зак скоро заметит его и пообещает Дэррилу, что в конце концов он тоже почувствует эту гармонию. «Или для него я могу быть лишь пятном акрила на любимой футболке, на которое больно смотреть», — подумал Дэррил, и всё могло бы стать более похожим на те чувства, которые пожирали его с того момента, как он открыл глаза сегодня утром, до темноты ранних часов, где каждая мысль более живая и более пугающая. Но вдруг вверх по его груди поползла синева, обвивая мягкими пальцами шею, стекая с линии волос к его груди. Он уже чувствовал, как цвет оставляет след в его сердце, превращая его некогда огненно-красный в мягкий лавандовый.