В глазах смотрящего

      Мысль зародилась, дрогнула, зашевелилась и вспыхнула. Тело обрело форму, ощутило собственную тяжесть, кожи коснулся прохладный ночной воздух. Неадаптар открыл глаза и сделал глубокий вдох. Лёгкие с натугой вздулись, колыхнулась грудь. Он восстал из небытия и тут же, обратившись бесплотным духом, устремился к территориям Джаста.       До него доходили слухи, как много тот о нём говорит. Вечерами за играми в покер часто шептались, якобы Джаст сильно зол, но по какому поводу никто не знал. Шептались и о том, что стоит только упомянуть при нём имя Неадаптара, как тот вспыхивает в гневе и начинает травить едкие шуточки. Таков он был по своей сути. Делец, крайне спокойный и тихий, в обществе признаваемый не иначе как гений со своими чертями в голове. И Джаст не пытался разрушить такой образ, порой нарочно теряя рассудок у всех на глазах. И даже сейчас, когда распространял он всяческие сплетни, многим казалось, что он не в своём уме. Слыша россказни его о Неадаптаре, все давились робким смешком, провожали взглядами, полными сочувственной поддержки, а за спиной крутили у виска пальцем. Но Джаст не обращал на них своего внимания. Ему было всё равно, ведь лицедейство это предназначалось не им. Однако никто не относился к нему пренебрежительно. В корысти своей Джаст никогда не переходил черту панибратства, а лёгкое его безумие было уместным атрибутом. Ведь, кажется, все алчущие раскрытия самых загадочных тайн немного не в себе?       Неадаптар же, лишённый всех прелестей людского общества, был, как сам он считал, трезв в оценке человеческих качеств. Так знал он наверняка, что Джаст хитрый как змей, и всегда сумеет защитить свою голову. Пожертвует многим, но самое ценное сбережёт и целей своих достигнет. Враньё, пусть и малое, не посчитает гнусным, и в глазах обвинителя непременно предстанет в хладнокровном спокойствии и молчаливостью своей пристыдит любого.       С такими мыслями Неадаптар влетел во владения Джаста. Ветер гнал пыль по пустырю. Ни единого дерева или кустика не росло в этом месте. Редкие строения из чёрного омута самого тёмного часа вырывал свет факелов. С его высоты огоньки эти казались крохотными. Он снизился и разглядел Джаста, перебирающего складские сундуки. В груди неприятным жжением отдалось возмущение, когда Неадаптар припомнил подробности всех его едких шуток о нём.       Снизившись практически к самой земле, он филином ухнул за самой его спиной:       — Некрасиво распускать сплетни.       Джаст вздрогнул, крышка сундука с оглушительным грохотом и лязгом захлопнулась. Резким движением он развернулся и взмахнул горящим факелом перед собой. Яркий свет огня слепил глаза, и тьма от этого лишь сгущала краски. Но даже несмотря на это Джаст не различил и очертания какого-либо силуэта; услышанные слова показались ему дурным наваждением. Он, успокоив биение сердца, хотел вернуться к сундукам, как вдруг почувствовал лёгкое касание — кто-то аккуратно ткнул его в спину пониже лопаток. В грудь вновь вдохнули тревогу, и Джаст уже не мог понять, где огонь бросает его в жар, а где волнение распаляет бег крови. Он развернулся и увидел примостившегося на большом сундуке Неадаптара. Тот сидел на крышке и с чинным и вместе с тем робким самодовольством смотрел вперёд.       — А что ж тогда для тебя красиво?       Джаст не удостоил приветствия — эти розыгрыши воспринимал он как самую последнюю глупость. Такой вопрос, кажется, даже сбил всю спесь. Неадаптар опешил, но виду старался не подавать. Решил он продолжить размышления так, будто бы именно ради них и прилетел.       — Домики твои друзья строят причудливые, статуи возводят к небесам из камня и меди, роют каналы и пускают по ним корабли. — И сентенциозно добавил: — Вот что есть красота.       — Что же, и пустырь мой тебе совсем не по душе?       Джаст осклабился, усмехнувшись, и, заложив свободную руку за спину, мерно зашагал прочь. Неадаптар вскочил как ошпаренный. Он хотел крикнуть ему в след что-нибудь едкое, однако в голову ничего не пришло. Джаст тем временем, важничая, молчаливо вышагивал по траве, делая вид, что звёзды на небе интересует его в разы больше, чем ночной гость. Наконец, будто бы выждав в назидание паузу, он ответил:       — Друг, красота в глазах смотрящего.       Теперь нравоучительные ноты зазвучали уже в его голосе. Неадаптару жутко хотелось вновь обратиться бесплотным духом, однако он сдержал порыв слабости.       — Что ты хочешь этим сказать? — бросил Неадаптар, лишь бы отогнать прочь стойкое желание покинуть это недружелюбное общество.       Ответа не последовало. Почувствовав себя оплёванным с ног до головы и оскорблённым, Неадаптар собрал всю решимость, соглашаясь принять правила игры.       — А безусловная красота? — Злобная пытливость слышалась в этом вопросе. — Существует безусловная красота? Ведь ничто не вечно, всё тленно, всё рано или поздно уподобится разрушению.       — А природа? Разве нельзя её считать вечной? Эти горы, — Джаст ответил с неожиданной живостью в голосе; он простёр вперёд руку, — не разрушатся. Они простоят, не вечность быть может, но всё-таки очень долго. И реки наши не иссякнут, и не обмельчает океан, и не выродятся леса и животные, их наполняющие. Им не отмерена вечность, но срок их точно больше моего века. И прежде, чем истлеть, они послужат своей безусловной красотой во благо нашему миру.       — Да и, подумать, — продолжал Джаст как бы вдохнув второе дыхание, — всё ведь в нашем быту от неё, от природы: мы шьём себе сапоги из коровьей кожи, ведь кожа хороша; мы строим дом из дубовых брёвен, ибо дом такой будет красив; мы ворочаем глыбы камней и возводим из них крепости, преклоняясь пред совершенством их естества, которого нам не достигнуть искусственно. Вот, — с торжественной чёрточкой в улыбке провозгласил Джаст, — разве не безусловная красота?       — Нет, — холодно отрезал Неадаптар. — Вы пашите землю мотыгами, копаете её лопатами, но моё ваяло не в пример вашему. В моей власти законы; не я их создал — но я наставлен с помощью них управлять этим миром. И нет никакой природы и всей этой сентиментальности в моём быту. У меня не яйцо, а курица, и творю я не от природы, а саму природу.       Они замерли как звери, ожидающие броска: немигающий взгляд в упор и нарастающее напряжение. Джаст ступил вперёд будто испытывая терпение и не в пример собеседнику криво усмехнулся. Неадаптар, смиряя своим спокойствием, продолжал:       — И век природы я могу обкорнать: подниму океан, и он сметёт всё, что стоит на этой земле. А вершины твоих гор будут в этом океане крошечными клочками суши. — Слова раздражённо дрогнули. — Вот и кончилась вся нетленность!       — Но, друг, и в этом мире найдётся место красоте, — настойчиво увещевал Джаст. — Не будет ли красив этот новый океан?       — Хватит юлить передо мной!       Голос Неадаптара неожиданно даже для него самого напитался злостью и нетерпением. Заклёпанная пасть гнева заклокотала в груди. Всё спокойствие и вся робость его сердца в один миг замолчали.       — К чему тогда вообще ты завёл этот разговор? — не скрывая своего раздражения, спросил Джаст, и вместе с тем в глазах его блеснул страх.       — А к тому, что ты сам, шьющий себе сапоги из кожи, потому что "кожа хороша", вздумал лезть к моей курице, к моим законам! — цедил Неадаптар. — Ты строишь свои чудны́е механизмы, ищешь дырку в заборе, которую Творцы, давшие мне власть, не успели заколотить, а сейчас прикрываешься красотой.       — Так ты за этим пришёл?       Джаст криво усмехнулся, но напускное пренебрежение рассыпалось в пыль пред напоённым злостью Неадаптаром и обернулось нелепой гримасой. Тихий и спокойный, смиренный даже — таким знал его здешний народ. Но, верно, правду говорят, что в тихом омуте самые страшные черти.       — Да! — вспыхнул Неадаптар. — Своими изысканиями ты рушишь миропорядок. Его стройная канва трещит от глупостей, которыми ты занимаешься.       — В тебе говорит перфекционист, — нервно фыркнул Джаст, отходя в сторону.       — Во мне говорит творец. Слышишь ты, тво-рец. И какого ж дьявола ты вздумал мешать мне творить?       Неадаптар смотрел исступлённо. Глубокое дыхание его ширило грудь, и подобно взмыленному коню он возбуждённо раздувал ноздри. Джаст молчал, боясь нарушить тишину. В руке его продолжал потрескивать факел, бросая окружение в танец света и тени.       — К Альцесту ты был благосклоннее. — Осмелился Джаст.       — Он не множил предметы, не затрачивая на их создание сил и ресурсов; он не покидал известных вам измерений, называя это путешествием в лимб; он не обманывал людей своими псевдоэкстрасенсорными способностями. Хотя мне, по правде говоря, всё равно кто и как одурачивал людей. Но он, Альцест, простак — твёрдо заключил Неадаптар, — и ему нет дела до того, как я крою этот мир. И этот чёртов топор в конце-то концов просто висит у него на стене как экспонат.       — А Заквиель?       — Брось, брось ты эту игру! Хватит искать того, кто мог бы оправдать твои грешки за тебя. — Неадаптар глубоко вздохнул, ища спокойствия, — а между тем Заквиель никогда не попирал мою власть. Он с детской наивностью заигрывал со мной, и мне приятно было шутить над ним. И прошу, — как-то особенно воззвал он, — не делай меня после этих слов негодяем. Ему приятна была наша игра, ему нравилось думать, что за ним, хе-хе, присматривать сам Бог.       Но Неадаптар был далёк от тех горних престолов, к которым предписывали его и Заквиель в частности. Всякий раз с робкой нотой в голосе он открещивался от статуса бога, хотя и чувствовал, что сердцу его приятны слова этих смертных простаков. Однако же в его естестве и впрямь не было ничего божественного. Он не был творцом Вселенной, — лишь некоторых миров, её наполняющих, — не прикладывал рук к метафизике, да и вообще не выводил никаких законов: ни физических, ни нравственных. Он не требовал жертв, не взывал к познанию и любви, но между тем имел власть нарушать границы миров и, подобно портному, перекраивать их жизнь.       Но разве понять земным простакам (он называл их так, чаще не вслух, однако и тогда был мягок и ласков) божественной природы, до которой ему никогда не возвыситься? Разве понять им, что и он с ними вместе, горшок, а не горшечник?       — Он рад иногда обманываться. Ему нравится думать, что мы с ним не птицы разного полёта, не числа разного порядка, а принципиально чуждые по природе своей существа. Я не редко видел его забывшимся в бурном потоке своих идей и эмоций, неаккуратного и невнимательного в такие минуты. — Неадаптар совсем успокоился и теперь говорил даже с лёгкой тоской, в нём проснулась откровенность, — Заквиель вряд ли дотянется руками своими до тех знаний, что уже известны тебе, Джаст. Ведь если он сделает это, — я уверен, он это и сам понимает, — то лишится своего окаянного счастья. Его постигнет ужасное разочарование, а потому Заквиель лишь грезит прикоснуться ко всей этой квантовой чертовщине, в то время как ты уже давно мараешь в ней руки.       Джаст выждал минуту, обдумывая сказанные ему слова. Злость, с какой явился к нему Неадаптар, кажется, стала ему понятнее. Он подошёл к стене, огораживающей его склад, и закрепил древко факела в кольце. Отражённый от стены свет залил собой траву, на которой уже стали проступать первые капли росы. Ослеплённые ярким огнём глаза не сразу различили, как тает на небе глубокая ночная мгла.       — Но раз ты подобен нам, то и мы в тождестве своём творцы. Не так ли? — отбросив всякую язвительность, проговорил Джаст.       Неадаптар широко раскрыл глаза, но не смел противоречить. Внезапная робость собеседника на мгновение изумила его.       — Тебе приятны каналы, по которым мы пускаем свои корабли, наши величественные статуи и дома всех форм и размеров. Но, создавая всё это, мы под час нарушали интересы своих соседей: здесь забор лезет на чужую территорию, тут постройка вид из окна загораживает. Ты и сам знаешь, как это бывает. — Джаст улыбнулся, ненавязчиво посматривая на построенную им огромную машину, так ненавидимую Неадаптаром. — Но соседи часто благосклонно относятся к таким неурядицам, ведь порой и сами их создают.       — Компромисс?       — Вроде того.       Джаст облегчённо вздохнул, чувствуя, что громкой ссоры удалось избежать. Но по глазам Неадаптара он не мог понять исхода их разговора. А тот глубоко задумался, прислушиваясь к своему сердцу. Точила его какая-то мысль, какая-то важная деталь, ухватиться за которую он не мог.       — И, всё же, — голос отстранённый, всё ещё задумчивый, — скажешь, зачем ты так упорно привлекал моё внимание?       — Не хочу навлечь на себя твой гнев. — Джаст натянуто улыбнулся, пряча взгляд.       — Ты припомнишь меня злым? — совершенно искренне удивился Неадаптар.       — По словам Заквиеля, он падал не то в пустоте, не то в воздухе несколько часов к ряду, — усмехнулся тревожно тот. Неадаптар оживился и рассмеялся.       — Брось, у страха глаза велики. Я лишь дал ему возможность минут на десять отвлечь воспалённый безумными идеями разум. — Он помолчал. Предчувствие вновь скользнуло совсем близко. — Самое большее на двадцать.       Джаст замялся и, будто бы в поисках поддержки, огляделся кругом. Он судорожно подбирал слова и напряжение это можно было разглядеть в чертах его лица. И Неадаптар увидел вдруг поджатые губы, что силятся сохранить натянутую улыбку, увидел блуждающий взгляд и нервно вскинутые брови. Он сжал кулак — ускользающая мысль теперь зажата в его ладони.       — Ты и так всё знаешь. — буркнул Джаст и, осмелев, лукаво подмигнул. — Богу всё известно.       Неадаптар вздохнул с возмущением, встрепенулся. Чёткий образ его подёрнулся дымкой и уже через несколько секунд растворился в предрассветном воздухе. Джаст огляделся — собеседник его пропал бесследно, будто и не было вовсе. Лицо его просияло и он, довольный, сдерживая широкую улыбку, с торжеством простёр вверх свои руки.       — И тебе, конечно, не составит труда оживить мой механизм, — прокричал Джаст тускнеющим звёздам. — Ведь ты, творец, и не на такое способен.       Голос его подхватил ветер и унёс на своих крыльях прочь. Но даже спустя несколько минут Джасту казалось, что слова его всё ещё звенят в воздухе над пустырём. Звенят над стылой постелью, что стоит под открытым небом, над загонами для животных и над самими коровами, мычащими уныло и протяжно, над огромной дремлющей машиной.       Но Неадаптар не покинул обиталище Джаста. Он воспарил высоко в небо и оттуда слушал слова, что пробуждали в сердце его горькую гордость. Неадаптар ликовал и вместе с тем чувствовал обиду. Всё нутро его дрожало нервной отчаянно-восторженной дрожью, и из груди рвался смех. Кулак сжимался сильнее. Пусть этот хитрый змей вновь уклонился от удара. Опоил своей лестью и сбежал, сбросил кожу, затоптал своё самолюбие. Пусть! «Он не допустил осечки, а я заставлю! — вскрикнул в своём сознании Неадаптар. — Пусть он ворошит это чёртово квантовое гнездо, ищет ответы на свои вопросы. Я дам ему всё, чтобы он потом всё это сам же и потерял. Пусть хоть расшибётся об скалы, может быть, это будет красиво. Пусть! Но ведомо всякому творцу и художнику, что нет безусловной красоты. Что не поддаётся она никаким законам и правилам, не служит ни реалистам, ни мистикам. И может он наконец-таки поймёт, что в безусловности её заложена нетленность».       — А красота...!       Слова пролетели шёпотом. Он задрожал, потерял дыхание. Одержимым взглядом Неадаптар обвёл подлунный мир. Взъярился и, раскраивая пространство на части, канул в зияющую дыру, в недоступную здешним смертным бездну, огласив розовеющее небо оглушительным громом. Разум его на мгновение погрузился в туман, а после ярко вспыхнул, но теперь он уже находился на изнанке знакомого мира. Холод одинокой пустоши встретил его молчаливо. Бездна, напоённая мистическими законами и тайнами созидания, льнула к своему смотрителю, утешая своей сопричастностью. Неадаптар вздохнул, как делает это всякий спасённый от утопления, и почувствовал, как лиходейство сердца его медленно отступает, сменяясь спокойствием. Он умиротворённо зажмурился, отпуская тревогу земной жизни прочь и растворяя собственные мысли в безбрежном океане здешней пустоты.       — А красота в глазах смотрящего, — переведя дух, промолвил Неадаптар.