Выбора не было никогда

      Леша не знает, когда все началось, вчера или пару лет назад, но развивалась вся эта ситуация непозволительно быстро. Леша не хотел все это понимать и принимать, не хотел и не собирался прогибаться под двумя столицами и выполнять все их приказы, просто потому что они что-то не поделили между собой и раздули это до масштаба целых государств. Он ведь может поднапрячься, всколыхнуть нужных людей, и все будет хорошо, все будет, как раньше. Только вот у Жени планы были другие, а он имел над Лешей пугающе большое влияние. Одного его слова или строгого взгляда хватало, чтобы заткнуть криминальную столицу и заставить его почувствовать себя маленьким ребенком. Ребенком, нуждающимся в тепле, в объятиях и разговорах по ночам.       Леша помнит каждый из них. Небо только-только начинает светлеть, солнца еще даже не видно за горизонтом, и утренняя прохлада ласково пускает по коже стаи мурашек. Балкон и висящие на веревках вещи были насквозь прокурены уже сигареты две назад, но Леша поджигает еще одну и поддерживает какой-то бессмысленный диалог. Женя стоит совсем рядом, плечом к плечу, кутается в Лешин плед и сонно рассказывает историю, которую Донской знает почти наизусть. Но Женя снова забыл, что рассказывал ее, а Леше плевать, о чем слушать. Главное – слушать именно Женю. Чувствовать, как он тычется макушкой куда-то в щеку в поисках опоры и щекочет своей челкой шею прямо под челюстью.       Леше проще сделать вид, что он не слышал всех этих историй. Леше проще сделать вид, что эти ночные разговоры не откладываются в его памяти, как самые дорогие воспоминания. Он ведь тоже человек, а людям всегда проще притвориться, чем бороться и идти вперед. Проще, чем принять очевидный факт и стоять на своем. Проще самому облить свое сердце бензином и затушить о него сигарету, чем разбивать руки в кровь за его сохранность. Только вот перед Женей не притворишься.       Женя его видит всего насквозь, копается в его голове, будто в собственных карманах, и вытряхивает душу, будто старый кошелек. А потом бережно зашивает дыры и наполняет душу этой звенящей жаждой к жизни и любовь к миру. К этому несправедливому, жестокому миру, который только ломает, и с каждым разом становится все больнее и больнее, до такой степени, что хочется выйти в поле и закричать. Кричать, пока связки не порвутся или пока легкие не начнут закручиваться в бараний рог от нехватки кислорода. А Женя этот ебучий мир заставляет любить и прощать за все. — Леш, — слышится из прихожей спокойный голос, и Леша поджимает губы. Идти и провожать Женю, значит признать тот факт, что они, возможно, больше и не увидятся никогда. Леша к такому не готов — Не веди себя как ребенок, Алеша. Иди сюда.       Леша не хочет уходить с балкона и снова смотреть в голубые глаза. Потому что, как бы он не улыбался, Женя лишь качнет головой и скажет что-то короткое, философское с виду. Но это что-то обязательно отзовется внутри сильной дрожью. Это будет тот момент, когда все маски спадут, разбиваясь о прожженный в парочке мест линолеум. Леша так обнажаться не готов, но и выбора у него особого нет. Поэтому он послушно возвращается в комнату, не решаясь идти дальше порога балкона.       Потому что Женя так спокойно сидит на кухонном столе, игнорируя существование правил этикета и приличия, и снова заглядывает в самую Лешину суть. Ростов даже не пытается натянуть на лицо улыбку, не пытается выглядеть отстраненным и спокойным. Потому что это бесполезно. — Я не веду себя, как ребенок, — тихо пререкается Леша, и Женя тихо усмехается, закатывая глаза — Я веду себя, как человек, у которого ствол за пазухой, а он им воспользоваться не может.       Женя укоризненно качает головой и садится на столе немного глубже, чуть разводя колени в стороны. Тянет к Леше свои тонкие руки с наверняка снова холодными пальцами и наклоняет голову к плечу, улыбаясь. Ждет. Леше бы сейчас перевести все в шутку или выставить Дунайского из квартиры как можно скорее, чтобы душу обоим не травить. Но он шагает вперед, будто зачарованный, и обнимает за шею. Сжимает крепко, надеясь никогда не отпускать, затолкать себе в самое сердце и оставить так. Чтобы всегда рядом, чтобы всегда вместе. Но Женя эти мечты в стеклянную стружку перемалывает одним своим тихим смехом. — Выбора нема у нас, Леш, сам знаешь, — шепчет Женя прямо на ухо, и Леше хочется нажать ему на затылок и спрятать бледное лицо у себя в плече. Потому что Женя этой правдой режет больнее, чем ножом, потому что говорит слишком правильно, а в голосе только горечь и смирение — Ты не убивайся так, не в первый раз уезжаю ведь. — Помолчи уже, — бросает Леша немного раздраженно, потому что слушать больше не может. Тупо не в силах — Просто помолчи, ладно? О чем угодно говори, только соли на рану не сыпь. — Иначе никак, — Женя укладывает подбородок на широкое плечо, своими тонкими пальцами вырисовывает на чужой спине какие-то узоры, а голос глубокий и задумчивый — Это жизнь, Леша, жизнью управляет Судьба. И кто мы такие, чтобы перечить Судьбе? Никто. Нам не давали выбора никогда, мы даже не выбирали собственное рождение, имя, чувства. И сейчас выбирать не можем.       Ростов-на-Дону среди городов прославился полным отсутствием чувствительности и восприимчивости к физической боли, заявиться куда-то с простреленной головой и даже не заметить этого было для него чем-то вполне обычным. Как, например, школьники, собираясь на учебу, забывают дома учебники, тетради и канцелярию. И за это Леша платит собственными нервными клетками. Кажется, будто вся физическая боль превращается в концентрированную моральную, от которой хочется на стену лезть и головой о потолок побиться.       А Женя держит на плаву, не дает захлебнуться в этом болоте. И теперь его забирают прямо из рук, а Леша вынужден разжать пальцы и послушно тонуть, потому что выбирать не приходится. — Когда эта херня закончится, я приеду, или заберу тебя и не отпущу. Никогда, — обещает Леша, не шутя, но Женя вновь тихо и мягко смеется ему на ухо — Ты что, жена, не веришь мне? Помяни мое слово. Ты от меня так просто не отделаешься. — Ша, Алеша, ты меня сам просил помолчать, — Женя отстраняется мягко и недалеко, глубоким дыханием опаляя Лешину щеку — Поэтому давай помолчим.       Женя касается Лешиного правого запястья ожидаемо холодными пальцами правой руки, мягко скользит по ладони и задерживается на золотом обруче на безымянном пальце. А Леша так и замирает, пытаясь унять мелкую дрожь. Совладать с желанием оставить Женю у себя и переругаться со всем миром, а потом залечь на дно и жить вместе в каком-нибудь маленьком домике в полумертвой деревне становится почти невыносимым, и Леша до побеления сжимает губы. Перехватывает Женину руку, сжимает его ладонь и чувствует, как собственное кольцо упирается в его. — И все-таки я тебя заберу.       Женя в ответ лишь кивает и крепче стискивает пальцами чужую ладонь.