бутса

гильермо сверился с часами на экране блокировки своего смартфона — семь вечера ровно — и запрятал его в карман спортивных серых брюк. сегодня он провел отличную тренировку среди юношей, что ходили к нему в секцию, а раз она кончилась, то можно и домой отправиться. тут недолго, да и здание небольшое, посему для того, чтобы оказаться на парковке, стоит пройти только через недлинный, но узкий коридор и небольшой зал, в котором вечно не работали две единственные люстры с нормальным белым светом. из строя они вышли и сейчас, но ему и так вполне видно, лбом в стену не въедет точно. правда, там у самых входных дверей есть пара ступенек, на которых стоит быть осторожнее — есть огромный риск садануться. все подопечные гильермо, ну или детсадовцы, как любили называть коллеги, уже как полчаса назад покинули территорию спорткомплекса, поэтому чей-то голос невдалеке стал для него неожиданностью. бывало такое, что его нередко после тренировок просили объяснить ту или иную схему игры; спрашивали, не звонил ли кто из «спартака», ну, быть может, кому-то оттуда реально интересно наблюдать за кучкой старшеклассников, которые пытаются не запутаться в своих ногах, пока пинают мяч. заходя за угол, уже собирался спросить с жутчайшим акцентом, все ли в порядке, но вдруг замер и едва не выронил блокнот со своими заметками, ибо услышал то, что заставило разжать пальцы. — блин, если бы у него было отчество… кхм, короче, гильермо, вы мне нравитесь. ты мне нравишься. я вас… тебя люблю. фу, е-мое, нет, не то! в любом случае кринжово звучит!.. да что ж ты будешь делать… в этот момент знание русского показалось ненужным. взволнованный до дрожи в коленях, на ставших мгновенно ватными ногах гильермо вырулил из коридора в зал, где по идее мог разглядеть автора таких… таких… как бы помягче сказать… таких обескураживающих слов, но, к сожалению, он не видит в темноте, словно кошка, да еще и по голосу не может определить, кто это из числа его подопечных. любой местный бы сразу догадался, но для него, иностранца, тяжело запомнить, кто как разговаривает: все голоса молодых парней сливались для него в один, и ни у кого, по его скромному мнению, не было изюминки, явных дефектов речи или еще чего, чтобы в голове прочно отложилось. — прошу прощения?.. футболист этот охнул и обернулся. видимо, он упражнялся в признании на портрете и не ожидал, что его кто-то застукает. гильермо ускорил шаг, уже даже заранее руку протянул, чтобы схватить крепко за плечо и потребовать разъяснений, прикол ли то или нет, но тот побежал к выходу, издав вместо ответа лишь испуганное, почти писклявое «а-а!». — стой! а потом. навернулся… на тех самых ступеньках. в полумраке, в спешке и с бутсами на ногах — они забавно клацали по кафелю — не упасть было невозможно, но парень быстро поднялся, сопровождая все это дело отборным трехэтажным матом, и пулей вылетел на улицу. гильермо за ним не поспел, но заметил, что тот смылся наполовину босой. весь красный от смущения, он присел на одно колено и коснулся пальцами шипов и забитого травой с грязью пространства между ними. что это было? чья-то злая шутка? желание отомстить? возможное реальное проявление светлых чувств? это все может быть на уме у бойких спортсменов, полных сил и бумажек с двойками за контрольную в карманах. что ж, оставлять такое дело без внимания никак нельзя, нужно разобраться, а администрация секции… пусть занимается своими делами, да. — ребята, послушайте. у меня… так, здесь не все? через пару дней ватага будущих выпускников своих мбоу сош вновь собралась в раздолбанной раздевалке. по традиции, три раза в неделю, гильермо считал тех, кто присутствует на занятии, выискивал в списке тех, кто не дошел, затем объяснял план тренировки на ближайшие полтора часа и уходил, давая возможность переодеться. так и сейчас. в помещении, что еще не обдало дешевыми одеколонами с брутальным, но резким запахом, сидели парни в школьной форме. после его вопроса они тут же вылупили друг на друга глаза, вслух начали считать, кого же нет. игнатов два раза сбился. — литвинова нет и рассказова, — оперативно доложил пруцев и принялся расстегивать пуговицы на белой, но помятой рубашке. — знаешь, почему? — гильермо открыл блокнот и стянул зубами колпачок с ручки. — руслан к бабушке поехал в другой город, а коля попозже придет. он контрольную по химии переписывает. — понял. так, парни, слушайте, мне нужно серьезно поговорить с тем… — он выудил из черного пакета с изящной надписью «bmw» бутсу и повертел ее, чтобы все видели. — кто вчера забыл вот это. он вчера ее даже помыл. не столько из-за брезгливости, сколько из-за внезапного неправильного желания забрать ее домой, а не оставить в раздевалке. так некто, посеявший ее, вернулся бы за ней и забрал втихаря. а нужно его поймать. поставить к стенке, посмотреть в глаза, пронзительно, с малюсенькой каплей угрозы, совсем крошечной, и спросить, понизив голос: «твоя?». ребята сощурились. некоторые полезли в свои рюкзаки, чтобы проверить, но потом убрали их в сторону, поняв, что потеряшка им не принадлежит. тогда гильермо тяжело вздохнул. либо все говорят чистейшую правду, либо нагло врут. нужно надавить. — отвечайте, это важно. иначе я скаутам «спартака» перестану вас рекомендовать. — да не наше, гильермо иваныч! честно, мои вообще фиолетовые, а эта — красная! — пожал плечами маслов, а остальные подтвердили его слова, мол, понятия не имеем, у нас своя обувка. — спросите тех, кого сегодня нет. — умяров! он тоже не приперся сегодня, — наконец посчитал игнатов и резко поднялся на ноги, одетый в шорты. — авось он про… забыл, короче. — где он? — без понятия. — ладно… давайте, одевайтесь и выходите на поле, там проведу инструктаж. — а вы правда нас спартаковцам рекомендуете?.. в общем, в тот день отыскать беглеца не удалось. гильермо даже в пустую раздевалку прошмыгнул в поисках бутсы без пары, пока его шпана мылась, но ничего не нашел. в голове промелькнула мысль, что этот неудачливый ловелас мог принести замену, что может быть, в теории, но… лучше бы он что-то другое сделал, а то расследование в тупик зайдет. к слову, рассказов на пару с литвиновым позже тоже отреклись от проклятой миллиард раз вещи, покачав светловолосыми бошками, а ручки пакета жгут ему ладонь, потому что эта бесстыдница там болтается, шуршит и работать ему спокойно не дает: он никак не может перестать думать, кто же такой способный смог в падении вытащить из нее свою ногу. можно предположить, что это игрок из другой группы, но в тот день никто больше не занимался. и, возможно, стоит забыть уже, но оно не забывается, черт бы побрал, перед глазами стоит, аж до дергающегося глаза и обкусанных в нервяке ногтей. гребаная обувь. единственным не прошедшим допрос остался умяров, до которого еще попробуй достучись. трубки он стабильно не брал всю оставшуюся неделю и половину следующей, мать его тоже сбрасывала звонки, а чухать прямиком в школу покажется излишне подозрительным и в целом стремным делом. однако молитвы на всех известных гильермо языках вскоре были услышаны, и теплым весенним вечером наиль явился на тренировку, пусть и опоздал на пятнадцать минут. уже после нее, когда остальные пошли в душ, он остановил того в зале. опять черном, потому что лампочки в очередной раз не работают, спросил за обувь: — кто-то ее потерял. мне ответили все кроме тебя. знаешь, кому она может принадлежать? потом наиль мазнул ему носом по щеке и присосался к его губам своими, приоткрыв рот и сжав ткань мастерки на плечах. блокнот-таки выпал из рук и свалился на пол, вложенные туда листы в линию разлетелись в разные стороны, а гильермо, оказавшись вжатым в холодную стену, с облегчением понял, что нашел хозяина бутсы.