...
20 июня 2022 г., 20:59
Рано или поздно улицы неожиданно пустеют, городской шум ни с того ни с сего потухает, а привычные огни с поражающей скоростью сменяются новыми. В это время стрелки часов обычно замедляются где-то в левой их половине.
В это время ослепительное золото заката всегда творит удивительную магию: оно, само порой оставаясь неярким и как бы приглушённым, всё вокруг отмечает своим взрывающим пламенем, и маленькие и пустые серые домики на глазах превращаются в домики такие же пустые и маленькие, но горящие чудесно-жёлтым блеском.
В это время воздух, тот самый привычный воздух, наконец осознаёт, что именно сейчас — прямо в эту минуту — он впервые за долгий день свободен, он может начать дышать — и начинает. Особенный, свежий воздух.
И только теперь, только в это время вдруг приходит тот самый момент, когда будто сама вселенная повелевает взглянуть на календарь.
Двадцать первое июня.
***
Итак, сегодня двадцать первое июня. Самая короткая ночь — но, святые герлобайны, самый длинный вечер, самый долгий закат, самые продолжительные сумерки и самый вкусный шашлык, — ночь шашлыка! Никогда (вот совсем никогда!) шашлык не бывает настолько особенным: не может ли он найти гармонию ветра, не умеет ли смотреть на облака — не совсем это понятно, вот только ни в один другой день он не может быть таким… шашлычным. Позднеиюньский шашлык, шашлык с двадцать первого, всегда поразительно пахнет, потрясающе выглядит и, что самое важное, сперва идеально хрустит, затем так же точно тает. Где-то прямо за этим забором должна была стоять кастрюля с мясом. Одуванчики ещё цветут: обычно здесь они отцветают лишь в августе, а цветки июньские — пусть даже с конца июня — особенно крупные и солнечные; весь вчерашний вечер они аккуратно собирали сперва листья, затем, собственно, сами цветочки в несколько небольших пакетиков; не-поддающийся-временному-определению промежуток между вечером и ранней ночью ушёл на поиски открытых магазинов, где можно было найти и воду, и мясо, а ночь была совсем незаметно растрачена на двухлитровую бутылку одуванчикового лимонада и огромную кастрюлю замаринованного шашлыка; один Герлобайн ведает, откуда здесь вообще взялась кастрюля, но она неизменно стояла, готовясь к знаменательной ночи, около крайнего дома на протяжении последних семи лет — о Мусорка, храни свободные кастрюли! Однако последние сутки она провела за забором. Нужно было лишь отойти на два шага от его дальнего угла, раздвинуть траву (которую, к счастью, не спешили косить), и вот она — кастрюля! Не такая широкая, но удивительно высокая абсолютно прямая серебристая кастрюля с едва заметными чёрными полосами, со временем почти полностью затёртыми, кое-как прикрытая крышкой — крышкой на, кажется, аж два размера больше, чем сама кастрюля. Кастрюлька, кастрюлюшка… Небо пока серое — золотистые полосы покрыли нижнюю его часть и только начали медленно переползать наверх; оно, вообще-то, именно такое кажется самым чудесным. Действительно ярким, светлым и словно праздничным, но уже счастливым и спокойным; такое небо легко поддаётся малейшим толчкам воображения: стоит лишь подумать — и вот оно уже складывает новые узоры, где, если постараться, можно найти чуть ли не всё, но особенно заметны будут линии мыслей, те самые линии, которые секундой раньше возникли в сознании. В этот вечер небо рисовало кастрюлю — точно так же, как в прошлую ночь шашлыка. Как, насколько помнится, и пару лет назад. Кастрюля — было ли здесь что-то правильнее, чем кастрюля? Имело ли хоть какую-то возможность существовать что-то вечнее, нечто надёжнее одной старой, брошенной кастрюли?.. Часы показывали десять вечера. За время, проведённое с размышлениями о вечности кастрюль, Рояль совсем не смотрел на них; он вовсе не замечал, как бегут стрелки, ведь они были куда быстрее облаков, заходящего солнца, ведь за ними невозможно было угнаться, их нельзя было ни остановить, на каплю замедлить: их, как казалось, было и бессмысленно замечать, они не значили ровным счётом ничего, ни к чему вели и ни через что не проходили; но не сегодня. Десять часов вечера двадцать первого июня уверенно твердили о том, что до ночи шашлыка оставалось не больше часа. Через пару минут они должны были встретиться здесь, позади кастрюльного забора, и вместе — вдвоём и с кастрюлей — отправиться ещё дальше, пойти в сторону поля по уже привычной тропинке: на место не самое заметное, но удачное для этого шашлыка. Рояль не имел малейшего представления о том, когда эти пять минут должны были пройти, но уже слышал вдалеке шаги; осталось, верно, не так уж много. В последнюю их встречу — прошлым вечером — они говорили о погоде. Рассуждали о небе, о его облаках, о дожде, обсуждали солнце и безуспешно, но упорно пытались понять, почему оно не падает и не взрывается, если они не имеют права знать, как устроена эта вселенная; искали знакомые фигуры в одиноких, но сильных просветах между тучами, в падающих на землю прямо из них широких сверкающих лучах и находили одуванчики: сперва — золотые лучи, затем — маленькие облачка, облачка, которые можно потрогать, облачка, что можно собрать в «букет из неба»; после смотрели на ветер, стараясь выслушать его весь, не перебивая и не отвлекаясь. Затем думали о шашлыке. Быстро пришли к выводу, что шашлык стоит считать пищей богов. Сегодня они успели только поздороваться — впереди ждало достаточно времени и следовало как можно быстрее закончить шашлык. Пирожок открыл кастрюлю. Вечерний воздух тут же пропитался ароматом наполовину-готового-шашлыка; в нём промелькнули одуванчики — они, конечно, и без того чувствовались, но здесь дополнительные специи придавали им особенную ясность, — и мята — вместе с одуванчиками не острая, но сладкая и особенно свежая. У них не было практически ничего, кроме самого шашлыка, бутылки лимонада и огромного желания провести эту ночь как можно прекраснее. Они, возможно, и не совсем понимали, что делать теперь — но были совершенно уверены в том, что справятся. Справятся во имя шашлыка. Не было даже мангала; но могли ли столь мелкие трудности преграждать путь к шашлыку? Там, на поле за тропинкой, выбрав самый удобный участок — маленькую полянку, кое-где покрытую редкими цветочками — они достали из взятого Пирожком рюкзака небольшой клетчатый пледик, расправили его и аккуратно расстелили. Неподалёку — так близко, чтобы можно было, не отходя, сидеть на пледике — разожгли небольшой костёр. Запахло дымом. Нет, не простым дымом, привычным всем и пробирающим до самого кашля — это был дым особенной ночи, её душа, которая, казалось, сбежала из волшебной баночки, чтобы отправиться в дальнюю вечность вслед за ветром. Она залетала в самую последнюю высь, в самые укромные уголочки травы, в самые скрытые осколки разума — и везде оставляла свой след, смешанный то ли с огнём, то ли со звёздами, то ли с огнём звёзд… Схватили первые попавшиеся палочки, проверили их толщину, крепость и, совсем убедившись, что они находятся в подходящем порядке, насадили на них первые кусочки шашлыка. С этого момента пахло ночным горящим дымом, мятой и одуванчиками. Шашлыка было много, действительно много, его могло хватить на всю ночь; могло и должно было. Когда готовность тех — первых — кусочков была замечена, они открыли бутылку с лимонадом и наполнили два стакана. В воздухе, казалось, такая же бутылка с тем же лимонадом необратимо разбилась и пролила всё, что в себе хранила — ибо теперь он был наполнен не только дымом и шашлыком, но и мёдом с лимоном. Шашлык не оставлял в себе никаких сомнений. Вот его головокружительный аромат, вот хрустит его пропитанная дымом корочка, вот он начинает словно таять; да, вот он — июньский шашлык, шашлык двадцать первого!.. Небо не переставало удивлять своей изменчивостью; воздух уже переполнился глубиной чуда, запахом звёзд, свежестью ночи истинно летней; и жизнь, настоящая и самая яркая жизнь мелькала в облаках, шептала в высокой траве и прозрачно-лёгкими громами отзывалась в далёком плавании ветра свободы. В это время, если смотреть особенно верно, внимательно и тихо, можно было вдруг обнаружить, что те отблески солнечного пламени, еле-еле заметные, чрезвычайно осторожные следы вечера, ещё рядом — но они вовсе не ждали столь излюбленных здешними умами «новых утренних начал»: они давно начались вместе с восхищающим золотом, уже прониклись сиянием ночной синевы и — постепенно, медленно, но необратимо правильно — растворялись в её течении. В это время — и никогда кроме! — вселенная уже ничего не повелевает; она ведёт свою спокойную беседу, повествуя то об одном, то о другом, непременно складывая представление — самое верное представление — что нет и быть не может ничего хоть каплей важнее шашлыка с мятой и одуванчиками на первых попавшихся палочках. Двадцать второе июня. Осталось четыре часа шашлычной ночи.***
— Что ты думаешь о кастрюлях? Они похожи на вечность? Мысли о шашлыке, разрастающейся ночи и даже теперь навязчивом (неужели он не повсюду?..) запахе одуванчиков нисколько не помогали Роялю найти ответ на главный вопрос; он пытался искать раньше — и вечером, и год назад, и несколько лет, но ничто не могло подсказать ответ; и вот он решился задать его прямо — ведь есть же… некоторая вероятность, что люди вокруг хоть иногда думают о кастрюлях? — Кастрюли? — Кастрюли. Разве не забавно — кастрюли, хранящие бессмертие? Тебе не кажется, что люди, открывая кастрюли, сами становятся кастрюлями — их руки переплетаются с бесконечным источником времени и соединяются в одно целое с… покровом кастрюльной незыблемости? Или, например, что котлеты, приготовленные в кастрюле, обязательно вкуснее только потому, что они оставляют на себя больше времени — они ведь владеют им, они же из кастрюли? Шашлык. Сегодняшний шашлык из кастрюли; шашлык часто из кастрюли; тебе приходилось пробовать бескастрюльный шашлык? — Возможно, пару раз, — нет; нет, он, конечно, не думал о кастрюлях… Почему никого не беспокоят кастрюли? — Уже и не помню, хах; не такой вкусный, да? потому что без кастрюли? недостаточно времени или?.. Сегодняшняя ночь и без того короткая; шашлык вкусный из-за кастрюли? — Во имя мусорной империи. Конечно. Так, после всего этого, разве вечность — не кастрюля?
