Дымом и прахом

      Несколько слов из уст правителя, и вот уже чья-то голова катится по окровавленным ступенькам, чья-то крепость падает под натиском орудий, кто-то ликует, кто-то казнит себя.       «Сжечь его! Сжечь!» – сказал вождь, положив конец миру не только между фракциями, но и миру в душах существ, называющих себя разумными. Нет, ночные эльфы не одни пострадали.       Древо пылает! Тысячи душ, живших вокруг него сгорает заживо… Сравняться ли эти муки со страданиями, принесёнными Пылающим Легионом? Конечно, нет. Ведь это лишь последствия Его злодеяний…       Он стоял в отдалении от Госпожи, Натаноса и воеводы Саурфанга, но слова, произнесённые Сильваной, услышал почти самый первый… Нет, он почувствовал их, эти три обжигающие слова. «Зачем же?» – воскликнул он. Чтобы сломить волю ночных эльфов? Ослабить Альянс? Может, вражеская фракция и пострадала, но не кал’дорай! Он столько раз видел, как эльфы черпают надежду из всего, что видят. Из неосквернённого и осквернённого дерева, из чистой и загрязнённой воды, из союзников и врагов, из прошлого и будущего. Если перед ними добро, то они полны счастья и готовы на новые свершения. Если же – зло, то готовы на всё, чтобы его ликвидировать. И это тоже даёт ночным эльфам силы для борьбы!       Но если бы с небосвода пропала луна… Нет, нет, нет! Элуна, пожалуй, – их самый надёжный якорь, их пристанище. Сильване никогда не уничтожить Богиню, да и вождь не станет следовать настолько безумным целям. Но ведь и Иллидана считали безумцем, когда он пытался противостоять Легиону в одиночку… Нет, нет и ещё раз нет! Он не хочет верить в то, что Госпожа выжила из ума и готова уничтожить мир ради своих амбиций! Но такой пример есть в истории Азерота…       Нет. Ему не хочется думать об этом. Тельдрассил – вот, что сейчас важно: жар и стон мирового древа. Как же ярко и яро горит… Его мёртвое тело охватывали то холодные, то обжигающие волны воздуха… Как же долго он был мёртв. Ледяное сердце не чувствует ничего, совсем ничего. Но сейчас оно будто медленно оттаивало под натиском жгучих паров и режущих криков, и докрасна оранжевых змей пламени.       Он стал осязать внутри себя что-то старое, отмерли прошлые воспоминания. А где-то у него был сын… где-то в могилах лежали мать и жена… Как жаль, что он не мог плакать. Глаза жгло от гари и боли, вновь охватившей душу. Неужели только подобный грандиозно-трагичный пожар мог разбудить его, охладевшего, заморозившего чувства?..       А Госпожа? Неужели она не чувствует подобного? Да, конечно, да. У неё больше нет сердца… Она ушла в служение своей собственной цели. Ради неё развязала войну. А на войне все средства хороши… кроме жалости и сострадания.       И всё же это пылающее Древо, кажется, могло согреть всех Отрёкшихся… и его тоже…       Шаг, и ещё шаг… И вот он, не помня себя, несётся навстречу пламени. Такому живому, горячему. Как ему хочется стать прежним! Да, он не признавался в этом, но всё своё мёртвое существование стремился или ожить, или уйти окончательно…       Сзади раздалась тяжёлая поступь. Его кто-то хотел остановить! Пусть попытаются. Всё равно он успеет забраться в тепло и уют Тельдрассила, в ветвях которого даже убивать врагов было приятно.       Вот мёртвые пальцы коснулись огня, и тело почувствовало сладостную умиротворяющую боль. В этот же момент чья-то тяжелая рука схватила Отрёкшегося за ворот, потащил назад. Он брыкался и кричал, но кто-то не отпускал.              В отдалении от огня Отрёкшийся был свободен. Он яро оглянулся на спасителя и оторопел. Это был старый, нет, уже пожилой, дворф. Его брови, усы, борода давно приобрели цвет снега Дун Морога. Доспехи настолько потёрлись, что невозможно было различить изображенный на них герб. А выцветшие светло-карие глаза сияли… добротой. Неужто он не видит кого спас?       – Ты Нариус Шасп? – хрипловато спросил старик.       – При жизни был им, – проскрежетал Отрёкшийся.       – Очень приятно, – тепло проговорил тот и протянул ему ладонь.       Отрёкшийся хладным взором обвёл мощные пальцы дворфа и остался неподвижен. Старик неловко убрал руку и продолжил:       – Я Драмант Горячий Камень. Бывший археолог, но со времён последней войны с Легионом снова стал частью армии.       Нариуса этот рассказ не впечатлил, он всем своим видом выказывал равнодушие.       – Ну, так вот, – смутился Драмант, – Я в своих странствиях повстречал одного парнишку по имени Харис Шасп. Разговорчивый юноша, добрый, позитивный. Фантазёр до ужаса и мелкий лгунишка…       Кости рук Отрёкшегося мелко дрожали. Сын. Родная кровь, столь давно потерянная…       – Он болтал, что у него отец – герой. Что тот, не снимая, носил фамильную ценность в виде дракончика, – дворф указал на шею Нариуса, где красовалось почерневшее золотое украшение со змейкой, кусающей саму себя за хвост и прижимающую к телу крылья.       Шасп резко подскочил и вцепился в плечи старика, закрытые кольчугой.       – Где Харис сейчас? – выпалил мертвец в нетерпении.       – Эх, папаша, – Драмант почему-то по-стариковски прослезился, – Погиб твой сын. В битве против Кил’джедена. Сгорел на одном из космических кораблей. Не успел со всеми телепортироваться в Даларан… Ай, лучше бы я вместо него отправился! Не увидел бы этого ужасного пожара…       Горячий Камень заморгал, смахивая слёзы с ресниц, и сунул в руку мертвеца пуговицу. И Нариус вспомнил, как он, будучи живым, отправил сына с его тёткой в Штормград, а сам остался защищать свои земли от натиска нежити. Харис не хотел его покидать и крепко держал за рубаху, пока отец силой не оторвался от детских ручек. Видимо, в ладонях сына осталась деревянная пуговица, как последнее упоминание о родном папе.       Шасп поднял желтые глазницы на дворфа и еле заметно кивнул в знак благодарности. Хлопнув Отрёкшегося по тонкому плечу, Драмант развернулся и поспешил уйти, чтобы ордынцы его не заметили. В конце концов молодой парнишка подарил ему осознание насколько мимолётна и хрупка жизнь, а Горячий Камень ценил и помнил такие уроки.       Отрёкшийся кинул взор на пылающую крону Тельдрассила. Нет, живым и живым мертвецам не место в одном мире. Зачем Сильвана подарила им разум и волю в вечном безрадостном существовании? Этот вопрос был для Нариуса лёгок: Госпожа в глубине души, в самых потаённых её уголках хранит надежду. Маленькую надежду на семью, на жизнь… Да, Нариус был в этом уверен. Пусть она сама этого не знает, пусть её сердце даже горящее Древо не растопит, но Сильвана всё-таки осталась высшей эльфийкой из семейства Ветрокрылых…       Но у Шаспа не было больше ничего. Ни надежды, ни семьи, ни желания воевать и служить кому-либо. Ему хотелось лишь соединиться с духами тех, кто сейчас страдает, как он… или даже больше.              Огонь очищает… Он вышел из-под чьего-либо влияния и сделал то, чего всегда желал. Его выбор – уйти окончательно. Дымом вознёсся к Богам, прахом отдал дань земле, которую осквернял и не смог спасти…       И, может, когда-нибудь Она поступит также…