All Alone In My Ecstasy

В тот день, когда маме пришли результаты моих анализов, произошло кое-что экстраординарное, на что я решилась только из-за шутки Суджин, — моей подруги — которая звучала приблизительно так: «А вдруг окажется, что ты смертельно больна, и БанЧан так и не узнает, что он тебе нравится?» В итоге это оказалось не шуткой — та часть, в которой я смертельно больна, — но важно лишь то, что я собралась с мыслями, написала длиннющую записку с признанием и бросила её в соседний почтовый ящик до того, как отправилась в школу на велосипеде. Утро выдалось прохладным и дождливым, пока крутила педали, умудрилась зачерпнуть из лужи в кеды, и как раз к школе ноги мои полностью промокли. Бежать уже смысла как такового не было, потому я плелась с неохотой по лужам, прикрывая голову руками и проклиная обрушившийся именно в это время дождь. Учитывая тот факт, что несчастные школьники частенько добирались до школы своими двумя или на транспорте с открытым верхом, — жаль, что не на кабриолете — неужели не мог он немного повременить и пойти хотя бы после звонка? — Пытаешься снова простудиться, мелкая? — нагнал меня голос, пробивающийся сквозь хлюпанье, а затем парень схватил меня за шкирку и потянул увереннее к зданию школы. БанЧан раздаривал свою улыбку направо и налево, и это было лучшим доступным экстази, которое доставалось мне совершенно бесплатно, потому что после его улыбки у меня непременно поднималось настроение, сразу же хотелось творить добро, со всеми общаться и любить даже учителя Сона, хотя он был тем ещё ворчуном. — Ещё и ноги промочила! — ахнул БанЧан без притворства, когда мы оказались на крыльце. Сжимая мою школьную рубашку, он невольно мял её, но ему, видимо, было совершенно плевать на это. Он не отпускал, ведя меня в неизвестном направлении, и только когда мы свернули до переполненного школьниками коридора, я поняла, что мы направляемся в кабинет медсестры Хон. — Тук-тук, — игривость в голосе БанЧана граничила с нетерпением, — можно к вам? Он подтолкнул меня первой, заходя следом и закрывая двери. — Медсестра Хон, — почти страдальчески повёл он, — вы видели, как там льёт? Бр-р, прям озноб пробирает… А Чхве ХаЁн ноги промочила. Можно ей что-нибудь для профилактики, чтобы на завтра с температурой не слегла? Я не рассчитывала ни на что большее Парацетамола, и медсестра Хон именно за ним и потянулась. Правда, оказалось, что последнюю пластинку уже забрал учитель Сон этим утром. — Подождите здесь, я возьму таблетки, — без особой обеспокоенности сказала медсестра, и выпорхнула из кабинета, планируя трясти учителя до тех пор, пока тот пластинку не вернёт, когда больше одной таблетки не полагается. БанЧан коротко кивнул и прошёл вглубь кабинета, присаживаясь на край кушетки. Он легонько похлопал ладонью по месту правее, приглашая присесть, и меня правда словно жар скосил. Ранее уверенная в своём признании, я присела на самый край, соблюдая дистанцию. Думала, у БанЧана не было времени просмотреть почту и всё выяснится после школы, когда мы оба приедем домой и разойдёмся ещё до крыльца, обмениваясь быстрым «до завтра» на подъездной дорожке, хотя у нас было миллион шансов столкнуться позже на прогулке, в магазине или при проветривании комнат — в открытых окнах. — Кхм, — прочистил горло он, приподнимаясь со своего места и подсаживаясь ближе ко мне, — кхм… — Кажется, Парацетамол и тебе не помешал бы, — вкрадчиво сказала я, стараясь смотреть куда угодно, только не на парня, что медленно, по пару сантиметров за раз, приближался ко мне, ёрзая на кушетке. — ХаЁн, — он говорил нетерпеливо, чуть сжимая губы перед последующими словами, — с каких пор ты устроилась почтальоном? Искорки в его глазах и прорывающаяся наружу улыбка очень смутили меня тогда. Я потеряла дар речи от его красоты, которая выражалась этим беспрерывным озорным взглядом, спутанными влажными волосами и губами, что постепенно растягивались в широкой усмешке, а ещё от того, что он меня поймал так скоро. Он видел, как я положила письмо в его ящик! — Это… — стушевалась я, приподнимая плечи и пытаясь вжать в них голову. — Какое-то недоразумение… — Ох, правда, — понимающе протянул он, — какое-то недоразумение всего на три листа. Нечаянно ручку так расписала? Он нащупал мою руку, очень уверенно накрывая её тёплыми пальцами и слабо сжимая для того, чтобы я, не боясь, взглянула на него в ответ. — Эх, — вздохнул он, — и почему ты так усложняешь нашу дружбу? Даже с тем, что он не пытался звучать разочарованным, я сама додумала эмоции, которых он вовсе не испытывал, потому что не ждала от БанЧана ответных чувств. Он всегда был милым, и не только со мной. — Как будто сейчас она лёгкая, — пробурчала я слегка обиженно, думая, что отшивать он совсем не умеет. В таких случаях за руку лучше не брать. — Ты права, — закивал он активно, подсаживаясь впритык и перемещая наши сплетённые руки на своё колено. Ткань штанов была влажной и холодной, но прикосновения БанЧана дарили столько тепла, что мне бы его хватило и для того, чтобы согреться в какой-нибудь жутко морозной Антарктиде. — Насколько сильно ты бы хотела всё усложнить? Его улыбка померкла, уступив место сосредоточенности, с которой он потянулся ко мне, неожиданно быстро чмокая в щёку и заставляя её вспыхнуть. Это было по-детски, слишком несерьёзно для старшеклассников, но всё равно вогнало в краску. — Или так? — предположил он, пальцами свободной руки придерживая меня за подбородок и наклоняясь вновь. Его губы были горячими и сухими, но всё кардинально поменялось, когда он влез в мой рот языком, плавными толчками лаская мой язык, что неуклюже пытался соответствовать тому, что делал БанЧан. Когда он отстранился, негромко фыркнул, шутливо подбивая меня плечом: — Понятно, целоваться тебя ещё предстоит научить. БанЧан посмотрел за тем, как я облизала губы, стараясь удержать это ощущение и его вкус, и вовсе отсел от меня. Он с минуты на минуту ждал медсестру Хон, но когда я стала чаще бросать на него многозначительные взгляды, не понимая, что это между нами было и к чему это должно привести, сказал: — Займёмся этим после Парацетамола. А может и после уроков, — он протянул задумчивое «хм». — Как насчёт свидания? Сегодня вечером. В отличие от него, мне ни о чём думать не нужно было, как и сомневаться — я выпалила чересчур счастливое «да», смеша его, а заодно и медсестру Хон, которая заглянула в кабинет с вопросом о том, неужели учитель Сон всегда такой упрямец. Тем вечером наше свидание сорвалось — из-за того, с чего тот день начался: дождя и пришедших анализов. Мама сама лечилась Парацетамолом, и вообще половиной аптечки, когда я приехала после занятий домой счастливее некуда, и запретила мне куда-либо выходить до возвращения с работы отца. Она игнорировала мои вопросы, и только уставший и словно постаревший на десяток лет папа уже в машине, по дороге в больницу, напомнил о том проклятом вирусе, с которым я две недели дома провалялась, не вылезая из мрака комнаты. Думала, у меня мозг взорвётся, если хоть немного солнечного света проникнет через плотно сдвинутые шторы. И не ошиблась — аневризма на МРТ правда могла взорваться. Невролог сказал, что чаще аневризма у молодых людей развивается вследствие травм, полученных при автомобильных авариях либо при занятиях экстремальными видами спорта, но последней моей аварией до простуды было столкновение велосипедами с Суджин, когда я просто счесала колено, а спортом я даже обычным заниматься не любила. Но мои отрицания и хорошее самочувствие не отменяли того факта, что в моей голове находилась огромная аневризма и разобраться с ней можно было только хирургическим путём. Это значило, что мне придётся отложить уроки поцелуев с БанЧаном и конкретно испортить причёску, а ещё отправиться в больницу на некоторое время, а потом на необитаемый остров на пару месяцев, пока волосы не отрастут так, чтобы скрыть шрам, потому что я была убеждена, что скорее умру от стыда, чем от аневризмы, если БанЧан увидит меня уродливой. Так что я всячески исключала возможность операции, а мама с папой тряслись надо мной, боясь огорчить или ввести в ещё больший стресс, чем озвученный врачом диагноз, потому что всё это плохо влияло на болячку в моей голове. И я тянула с этим сколько могла — до первой настоящей боли. Мы с БанЧаном как раз были в кино. Пришли на поздний сеанс и бросались попкорном, прибавляя работы уборщикам. Он вслепую, в темноте, искал мои губы, целовал, а я улыбалась, пряча лицо в воротник его футболки. От него божественно пахло одеколоном, и мне нравилось утыкаться носом в его шею. Я занималась этим практически весь фильм, пока не надышалась им так, что голова стала кружиться. Дурнота накатывала волнами, подбиралась понемногу к горлу, а громкий звук из колонок нервировал настолько, что в висках всё сдавливало. Я еле успела предупредить БанЧана, что мне нехорошо, и вместе, спотыкаясь о ступеньки, мы помчались в туалет. Он остался за дверью, беспокойно расхаживая туда-сюда и каждые полминуты заглядывая внутрь, чтобы спросить, в порядке ли я. Но я была совершенно не в порядке. Мне хотелось биться головой о стену, чтобы вытряхнуть эту давящую боль оттуда. Я бы правда с удовольствием приложилась к плитке, но БанЧан счёл мой приступ тошноты, затянувшийся более чем на пятнадцать минут, паршивым знаком, и вызвонил своего отца. Никогда не забуду, как мелькали за окном скорой фонари, ослепляя своим тёплым жёлтым светом, а серьёзное, хмурое лицо БанЧана появлялось в поле моего зрения стабильно раз в пару минут. Он смотрел безмолвно, с полнейшим непониманием происходящего, иногда поднимая руку к моей голове и своими секундными прикосновениями крадя мою боль. Мама с папой злились впоследствии. Они отругали меня при БанЧане и его отце, заставив нас всех чувствовать себя крайне неуютно в небольшой палате с задёрнутыми шторами. Тогда-то БанЧан и узнал о моей болезни. — ХаЁн, — проговорил он моё имя на выдохе, когда нас, наконец, оставили наедине, — и почему ты пытаешься всё усложнить? — Как будто сейчас это легко, — буркнула я, прослеживая взглядом за рукой БанЧана, которая тянулась ко мне. Он стал перебирать мои пальцы, явно не зная, как бороться с волнением. Для него это тоже было впервые, и тоже непросто, потому что он, так или иначе, шёл на риск потерять кого-то, пусть наша подростковая любовь и не была любовью до гроба (очень не образно). — Госпожа Ча сказала, что ты боишься из-за волос, — озвучил он, прикусывая нижнюю губу и сосредотачивая взгляд на светло-голубом пледе, которым были укрыты мои ноги. Он всё ещё дарил это непонятное чувство радости, которое наполняло меня понемногу, захватывая место, что ранее занимала боль. Во время приступа я думала, что умираю, но вот я снова дышала полной грудью, БанЧан всё ещё ассоциировался у меня с экстази, как в шутку его звала я и моя подруга Суджин, и я думала, что мы ещё можем вернуться к поздним свиданиям и домашним заданиям на заднем дворе под постепенно согревающими лучами солнца. — Мне неважно, — сорвалось у него слегка истерично, — если ты будешь выглядеть иначе. Это совсем не главное, к тому же, волосы потом отрастут. — Аневризма тоже может, — ответила я, даже думать боясь о том, что случится так, что шрама будет два, а не один. БанЧан сглотнул тяжело и громко, точно ком в горле мешал, а тогда взглянул на меня упрямо, без привычного веселья. — Этого не случится, если мы не будем затягивать. Он прибегнул к «мы», а не «ты», и я испытала что-то совершенно необычное, непривычное, будоражащее к этому парню. А он тем временем смотрел на меня в ожидании ответа, он надеялся, что я соглашусь. — Ладно, — смирилась я со всем тем неизбежным, что пыталась обойти любыми известными мне путями. И с того дня, когда моё прекрасное свидание превратилось в поездку в больницу, началась изнурительная борьба, в которой я проигрывала с каждым броском, с каждой крохотной процедурой. Мой врач всё чаще качал головой. Даже после того, как я пережила первую операцию, БанЧан коротко постригся, а Суджин стала второй в списке прогульщиков, — сразу после моего парня — потому что без конца сидела у меня в палате, зачитывая новости о звёздах, заставляя меня слушать песни и смотреть клипы. Иногда, во время её продолжительной болтовни, у меня болела голова, иногда просто ныло в затылке, а иногда я проваливалась в сон и просыпалась потому, что БанЧан спорил с Суджин о текстах песен или она поучала его, показывая, как правильно двигать руками и ногами в том или ином танце. По правде говоря, меня утешало то, что они ладят, что находят общие темы, пока я парю где-то между небом и землёй, рискуя провалиться вниз или рвануть наверх — в зависимости от настроения моих маленьких бомб замедленного действия в голове, которых успело прибавиться с тех пор, как мы с БанЧаном начали соревнование «У кого скорее зарастёт лысина». Но на место утешения пришло нечто другое, когда на мой восемнадцатый день рождения эти двое организовали для меня сюрприз. Они и так тратили все выходные, засиживаясь в больнице допоздна, а тогда ещё и пятницу захватили, убив её на подготовку. Стремясь побаловать, они организовали пикник на крыше, куда Суджин притащила кучу вкусной еды, а БанЧан окружил меня заботой в трёхкратном размере. Мы сидели наверху, болтали и потягивали через трубочки фруктовый сок. Суджин дразнила БанЧана, а он её, и вместе они пару раз начинали детские споры, в которых именно я должна была их рассудить. Нас троих это очень забавляло, вызывая дикий хохот. И когда мы смеялись, взгляд БанЧана на пару секунд задерживался на моём лице, а потом приковывался прочно к лицу Суджин. Прямо как его рука, которой он якобы нечаянно соприкасался с рукой моей подруги за моей спиной. Я поймала их неосознанно, пока пыталась сесть подальше и чуть не отдавила им двоим пальцы. Мы все сделали вид, что ничего не было, но одновременно с тем испытывали смущение. После у меня было достаточно времени, чтобы обдумать, что именно это значило для БанЧана, для меня и для Суджин. В такой ситуации я точно знала, что должна поставить подругу на место предательницы, парня на место изменщика, а себя на место жертвы, но я уже была сыта по горло этим званием. Я устала быть жертвой аневризмы, несчастья и больничных стен. И я подумала, что, наверное, сама того не сознавая, превращала БанЧана и Суджин тоже в жертв — своего злополучного положения. — Только одну таблетку, — грозил мне пальцем БанЧан, когда я держала рот открытым несмотря на то, что он уже положил мне на язык обезболивающее. — Ну пожалуйста, — взмолилась я, — последнюю… Он замотал головой, закрывая пузырёк и отставляя его на поднос с нетронутой едой, за которым рано или поздно должна была прийти медсестра. — Госпожа Ча чётко сказала: одну таблетку перед отбоем. Это всё из-за проклятой операции, назначенной на позднее утро. Ничего из-за неё мне нельзя было. БанЧан взглянул на часы, хотя делал это буквально минуту назад, когда набирал для меня стакан воды. — Скоро уходишь? — предположила я. — Из-за подготовки к экзаменам? Операция была важна для меня, и в моём понимании не было ничего странного в том, чтобы БанЧан не ворочался всю ночь в кресле, а провёл вечер за уроками, а потом спокойно поспал. Мне вообще казалось, что лучше ему держаться подальше от больницы, когда меня увезут. — Суджин сегодня на курсах допоздна, — он почесал затылок, пряча от меня свой взгляд, — так что просила встретить. Но после я вернусь… — Можешь обнять меня перед уходом? — моя улыбка наверняка выглядела измученной, хотя я старалась быть искренней с ним. Я знала, каково это — ненавидеть больничный запах, которым было пропитано всё вокруг и я в том числе. Это как с одеколоном БанЧана, которым он перестал пользоваться после того раза в кинотеатре, потому что по пути в больницу я обмолвилась, что на меня тошнота накатывает, когда его ощущаю. Пришёл и мой черёд сделать для БанЧана что-то, что умерило бы его страдания. — Конечно! Он расплылся в улыбке, склоняясь над койкой и заключая меня в крепкие объятия. Он задержался не менее чем на минуту, просовывая ладонь мне на затылок. Пока он не видел меня, а я его, было проще признаться без долгих писем, подкинутых в почтовый ящик. — Не возвращайся, — попросила я, сжимая мужское плечо одной рукой, чтобы у него не было шанса отстраниться, — не приходи на операцию и после. На завтра обещают ливень, и ты точно промочишь ноги. Зная, как ты чихаешь во время простуды… ух… боюсь, во всей больнице Парацетамола не хватит. У меня защипало в глазах, и я боялась, что дрожь в теле, как и прерывистость дыхания, выдаст раньше времени мои чувства. — Лучше сходи куда-нибудь, — я даже не дышала, чтобы не шмыгать носом, — с Суджин. Вы оба заслужили перерыва от учёбы и прочего… БанЧан отклонился, заглядывая мне в глаза. Смотрел он долго, пристально, проверяя что-то, а убедился в прямодушии, когда я слегка кивнула, заставляя уголки губы приподняться в улыбке. Я хотела, чтобы он, наконец, узнал, что я знаю, и прекратил скрытничать. Я также хотела, чтобы он понял, что я не обижаюсь и ни в коем случае не обесцениваю его действия и слова, что были сказаны в то время, когда я нуждалась в них больше всего. Я была уверена, что БанЧан тогда говорил от чистого сердца, а то, что сейчас оно немного сменило направление, было в порядке вещей. — Уверена? — спросил он осторожно, убирая руки с моих плеч. — Мы с ней могли бы посидеть у тебя. «Мы с ней» и «у тебя» против «мы вместе» для всех троих. Это было чуть-чуть обидно, но далеко не так важно, как то, что я пыталась донести до него. — Давайте только вдвоём, — сказала я, сползая пониже на подушке. — И проведи её до дома. Суджин всегда паникует, ожидая маньяка из-за каждого дерева. Я натянула покрывало выше и закрыла глаза, притворяясь, что ужасно хочу спать, когда на самом деле волнение съедало меня изнутри, из-за чего сна ни в одном глазу не было. — Спасибо, — БанЧан ещё раз коснулся меня, в этот раз сдержанно и быстро, на мгновение накрывая пальцы левой руки, что лежала поверх покрывала. Благодаря меня, он не звучал взволнованным и счастливым, как я в тот день, когда случилось столько всяких мелочей, что привели к этому моменту в палате, где я ждала поездки в неизвестность, а БанЧан провожал меня по-дружески, мой скромный багаж позволяя мне нести самой, потому что я так попросила. — Увидимся позже, — сказал он. — Наверное, — ответила я. Он ушёл тем вечером и не появился следующим утром. Но я и не ждала. — Считай в обратном порядке от десяти, — почти неразборчиво попросил мужчина, прижимая к моему носу и рту маску для наркоза. — Десять, девять, восемь… — я чеканила каждое слово, закрывая глаза и постепенно проваливаясь в темноту. В полном одиночестве, чувствуя странный трепет в груди, — почти экстаз — я была совсем как несколько месяцев назад, в кабинете медсестры Хон, пока та бродила по школе в поисках Парацетамола, а БанЧан подсаживался ближе, своим присутствием ускоряя мой пульс. — Что-то не так… — донеслось откуда-то издалека. Я сжала пальцы БанЧана в ответ, расслабляясь и размыкая губы, чтобы ему было удобнее похитить мой первый поцелуй, а вместе с тем и моё дыхание.