одинокий каннибал

Ночью труднее. Ким когда-то отучил себя засыпать только на противотревожных, забываться в алкоголе у него в принципе нет привычки. Ким дисциплинированный. А теперь он не может спать. Он лежит без сна третью ночь и воспалёнными глазами смотрит в потолок, чувствуя обосновавшуюся в горле тошноту. Он устал. Устал. Но он ещё держится. Семья висит на шее камнем. Он помнит паническую атаку Танкхуна, когда они с Кинном, носясь по всему особняку и дурачась, решили напугать его, накинув на него сверху покрывало и повалив на пол. Кинну было двенадцать, ему пять, но он до сих пор помнит, как цеплялся за Кхуна, плача, извиняясь и чувствуя первую в своей жизни поглощающую вину. Он помнит, как без предупреждений и скандалов уехала обратно во Францию их мать. Просто уехала, ничего не объяснив, ни с кем не попрощавшись. Им было страшно. Киму было восемь, но он знал, что из их мира просто так не уезжают. Отец долго разговаривал с ними троими, убеждая, что она совершенно точно жива, но устала от вечного напряжения и предпочла порвать с ними. Со своими детьми. Ким тогда сказал Кинну, что, наверное, они были недостаточно послушными и хорошими. Наверное, любви к ним ей было недостаточно. Наверное, любовь вообще ничего не решает в их мире. Это осталось одним из единичных воспоминаний о матери. Он её не любил, он по ней не скучал, но вина — глупая детская вина ни за что — осталась. Он помнит, как Танкхун написал ему, когда пропал Кинн со своим треклятым телохранителем. В сообщении не было ничего особенного, просто сухой факт: они пропали. Это и было жутким — когда Танкхун не делал ничего особенного. Когда был взрослым. Вина, оглушающая вина охватила Кима. Он не был достаточно быстрым в своём расследовании. Он не успел предотвратить произошедшее. Ким мог только гадать, был ли вовлечён в исчезновение Кинна Порш, он всё ещё не знал, почему тот появился в их доме и с кем связан. Они привыкли терять кого-то. Терять телохранителей, терять партнёров, терять дальних родственников. Они потеряли мать, которая так больше никогда и не попыталась связаться с ними. Они потеряли двоюродных братьев, которые могли быть семьёй, но были врагами. Они год от года всё больше теряли друг друга, но они друг у друга всё ещё были, и Ким, как ни странно, бежал от них — и одновременно за них цеплялся. Он бежал от них, но он не был готов их отпустить. Кинн оказался в опасности не в первый раз. Но в этот раз Ким ощущал ту же парализующую вину, что и тогда, в пять лет и в восемь, — она стягивала его разум болезненной коркой, не давала мыслить связно. Вина за по-взрослому короткое сообщение Танкхуна. Вина за затравленный, стеклянный взгляд Бига. Любовь к семье делает его слабым. А ему нельзя быть слабым — как раз во имя любви к семье. Ким чётко знает, что главная угроза кроется не в подковёрных манипуляциях младшей семьи. Ею является Корн, их собственный отец, его игры и его тайны. Танкхун выбрал манеру самозащиты и успешно гнёт свою линию — он подходит власти, но не собирается принимать её. Кинн смирился со своим положением и взял ответственность, которую ему изначально нельзя было доверять. Из них троих Кинн больше всего похож на их мать. Ким хочет защитить его. Но едва может его видеть. Кинн принял пулю за своего телохранителя. Поэтому — вот именно поэтому ему нельзя было доверять главенство. Он слишком похож на их мать. Ради одного человека он, не колеблясь, готов был оставить семью. Правда, в случае с их матерью этим одним человеком была она сама, и в глазах Кима это по крайней мере имело смысл. Ким был занят интригами отца. Ким пытался выяснить, какие отношения связывают семьи Тирапаньякул и Киттисават. Ким пропустил момент, когда Порче перестал быть малополезным, но пока необходимым источником информации и стал теплом. Стал покоем. Ким смотрит в потолок и хочет кричать. Он вытягивает из-под головы узкую подушку и закрывает ею лицо, стискивает ткань между зубов, зажмуривается. Перед мысленным взором стоит потерянное, неверящее лицо Порче, его полные слёз глаза. А ещё — он же, но в пыли ангара, связанный. Это то, что его ждёт теперь всегда. Идиот Порш навлёк это на них двоих. Идиот Кинн позволил этому случиться. Идиот Ким кричит в подушку, вжимая её в своё лицо. Он не справляется. Ему страшно за Танкхуна, страшно за Кинна, где-то в глубине души всё ещё страшно за мать, потому что он не уверен, что она правда жива, и он знает, что у него нет шансов выйти с ней на связь. Ему страшно за себя, потому что он ненавидит эту жизнь, он ненавидит быть похожим на отца, он хочет быть Виком, он хочет любить Порче, писать ему песни и целовать его, усадив к себе на колени. Как будто у него есть выбор. Он сам обрубил им обоим все безболезненные пути отступления, когда поцеловал его. Ему некого винить, кроме самого себя. И он винит. Он не может бояться ещё и за Порче. Он не хочет для него такой жизни. Если связь Порша с Кинном навредит Порче, это будет на совести Порша. Если связь Порче с Кимом навредит Порче, он сломается. Ему нельзя ломаться. Он должен защитить хотя бы тех, кого может. Хотя бы так, как может. Один раз он позволил себе сдаться, один раз позволил себе поверить, что сможет побыть просто молодым и влюблённым, один вечер он провёл, держа в объятиях Порче. Меньше суток. И что потом? Конечно, в произошедшем виноват не Ким. Но вина разъедает его. Вина за то, что не оказался достаточно ловким, чтобы не дать вырубить себя и забрать Порче. Вина за его доверие, вина за его слёзы, вина за его боль. Вина за свою ложь. Вина за что-то, что надломилось в нём прямо на глазах Кима. Он хочет Порче себе. Он хочет спрятать его ото всех, укрыть от всех опасностей, но он — опасность. Он помнит мерный стук сердца Порче и его негромкое дыхание. Его звонкий голос и искристый смех. Он думает об ангаре и пыли, об огнестрельном оружии, об убитом Биге. Думает о том, что вина никогда не отпустит его, она только растёт. Он уже готов винить себя за смерть Порче. Ким отнимает от лица подушку и шумно дышит. Время половина второго. Тело не даёт себя обманывать, тело помнит тёплый вес Порче на своей груди. Тело больше не хочет засыпать в одиночестве. Ким коротко смеётся: он-то надеялся сделать всё правильно. Он проебался.