5801

      Осаму было от силы пару месяцев, когда он оказался брошенным на пороге йокогамского детского дома. Маленький, тихий и очень наблюдательный – мальчишка попал в приют таким, таким же и рос, разве что «маленький» ему больше не подходит; в свои девять, в особенности в Японии, он уже был выше многих сверстников, оставаясь при этом едва не болезненно худым. У него были глубокие карие глаза, по цвету они скорее напоминали виски или подгоревшую на огне карамель, тонкий, чутка вздёрнутый нос с острым кончиком, вечно обкусанные губы, которые, расплываясь в улыбке, образовывали ямочки на щеках, каштановые волосы средней длины, их постоянно приходилось заправлять за ухо, дабы не мешали читать.       В первые годы жизни Осаму Дазай был вполне обычным мальчиком. Детей в таком возрасте сложно идентифицировать как личностей, они все ведут себя одинаково капризно, развиваются примерно в одном темпе и мало чем отличаются друг от друга. Воспитательницы в какой-то мере любили Осаму, ведь он был тише остальных, учился сидеть, ползать, держать ложку, ходить и говорить быстрее. Разница была несущественна, каких-то пару недель, но персонал отмечал про себя, что из мальчишки, наверное, будет толк и в дальнейшем, если уже сейчас он преуспевает во многом.       В возрасте с двух до шести, судя по рассказам воспитательниц, Осаму не сильно отличался от остальных детей, не считая уже привычного для всех чуть более быстрого развития. Был молчаливым, но взрослые списывали это на стеснение и некую скорбь по родителям, которые иногда были присущи сиротам. Дети хоть и не знали материнской любви никогда, но интуитивно чувствовали, что то, как проводят детство они – не совсем правильно. А от такого смышлёного мальчишки, как Осаму, это вообще неудивительно. Его часто можно было заметить в компании остальных, он даже мог выступать лидером для товарищей, но притягивал к себе не скоростью бега, прыткостью или к чему там ещё могут стремиться дети, а какой-то детской обаятельностью. Вроде и не делал ничего особенного, а сироты всё равно шли за ним.       Так было, пока Осаму не взял в руки книжку. Ему было около трёх с половиной, слишком рано, чтобы изучать японскую письменность, но к всеобщему удивлению, он, при помощи любимой няни Хигучи, выучил хирагану и катакану буквально за месяц. С тех пор детские игры привлекали его всё меньше и меньше, уступая место чтению. Выдуманный мир из сказок импонировал мальчику куда больше, чем реальный, ограниченый стенами приюта.       Он уже отличался усидчивостью и терпением, о которых детям его возраста мечтать и мечтать. Знания давались легко, и чем проще было, тем больше влекло: Дазай был из тех людей, которые любили, чтобы всё шло по плану, а лучшей мотивацией делать что-то дальше были собственные результаты. Однажды Осаму решил научиться играть в шоги. Тогда ему было четыре с половиной, но он не посчитал это весомой преградой. Мальчик увидел, как старшие задумчиво переставляют плоские фигурки с высеченными иероглифами, и жутко захотел составить им компанию. Дети постарше иногда принимали его к себе – Дазай был развит не по годам, да и ему с ними было интереснее, чем со сверстниками. Но шоги никак не поддавались изучению. Казалось бы, правила вполне простые: избавляться от фигур соперника, с целью убить короля – яшмового генерала, поражённые фишки противника переходят на сторону другого игрока, а траектории движения запомнить проще простого. Осаму выучил правила, наблюдая буквально за парой партий, но когда дело дошло до практики, воодушевление сошло на нет. Мальчик проигрывал партию за партией, упуская важные ходы и то и дело подставляя своего яшмового генерала под вражеские углоходы и летающие колесницы. Спустя семь таких партий, Дазай совсем отчаялся и отказался когда-либо впредь пытаться обуздать эту дурацкую игру. Шахматы, европейский аналог шог индийского происхождения, ему импонировали куда больше. Суть и механизм хоть и были тождественными, но играть было комфортнее, да и получалось намного лучше. По таким оказиям можно было сделать выводы о личности мальчика: берётся лишь за то, в чём будет хорош и не терпит неудач.       Играть Осаму не любил, зато с удовольствием собирал вокруг себя желающих узнать о новой прочитанной сказке, или ещё лучше: послушать, как Дазай будет читать сказку для них. Дети считали его лучшим из них, хотя сам он не признавал их своими друзьями. Больше всего Осаму общался с Ацуши Накаджимой потому, что он был тихим и спокойным, тоже любил истории про кошек и всё семейство кошачьих и был чрезмерно добрым к другим. Вообще, не то чтобы Дазай любил кошек, но они были всяко лучше, чем собаки – их мальчишка невзлюбил ещё со времён первых прогулок по двору детского дома, когда дворняга пробралась на территорию приюта и больно укусила Осаму.       С тех пор мальчик не только опасался псов, но и не любил проводить время на улице. Книги манили его куда больше, детская литература с течением времени заменялась подростковой, для которой Осаму явно был маловат, но которую упорно продолжал читать, сетуя на скудность выбора в приютской библиотеке. К семи он добрался до лирики, и она несказанно впечатлила юного мальчишку. Отечественные и зарубежные стихотворения, простые четверостишия или размашистые поэмы – он глотал всё с жадностью, изучая на память излюбленные строки. Просто чудесное занятие для такого, как он: выучить поэзию занимает больше времени, чем прочитать её, и таким образом книжки можно было растягивать, перечитывая из раза в раз, откладывая в сознании рифмы.       Осаму можно было смело назвать книжным червём – он находил своё спасение в литературе, отдавая предпочтение выдуманному миру, нежели общению со сверстниками, коих в его случае было полно вокруг. Дети в приюте делились на группки с ранних лет; те, кому места в группках не было, нередко становились жертвами издёвок. Вопреки всем приютским законам, к Дазаю во всех этих компаниях относились приветственно, его везде считали своим, он быстро вливался в коллективы, хотя постоянно считал себя лишним, ни с кем не задерживаясь надолго.       На чтение в детском доме было выделено отдельное время, которое Осаму систематично превышал, получая за это оплеухи от воспитательниц. Даже Хигучи, которая когда-то открыла ему врата в мир букв, нередко была вынуждена выгонять мальчика из библиотеки, шатая головой – портит зрение с малых лет, читая в полумраке. Она и так спускала ему с рук многое: разрешала забирать книжки в комнату, задерживаться в читальном зале дольше положенного, и, вообще, относилась к Дазаю весьма снисходительно.       Но не всегда ему везло быть замеченным Хигучи. Другие воспитательницы были настроены более жестоко, возмещая на Осаму злость, накопленную за долгий рабочий день. В лучшем случае, его ругали, забирали книгу и воспрещали вход в библиотеку на несколько дней, но однажды мальчишку даже избили. В ответ он лишь посмотрел тяжёлым взглядом, не проронив ни слова. Вообще, к нему старались относиться хорошо, как и ко всем детям, но сил и терпения на всех не хватало.       В один из таких дней, а именно сегодня, когда к заветным дверям нельзя подступиться никак, а книжка, спрятанная под подушкой уже зачитана до дыр, уже девятилетний Дазай решился сделать то, на что не хватало духу уже долгое время.       Дело в том, что окна приюта выходили на океан. Нельзя было точно сказать, как далеко здание располагалось от него, но Осаму настолько воодушевился идеей, что, казалось, был готов пробежать не один десяток кен. Вид из окна уже давно манил мальчика к себе, но вода одновременно и пугала. Бескрайний водный простор неизвестной глубины, температуры, даже цвет у него был неизвестный: от тёмно-тёмно синего, почти чёрного, когда идёт дождь, и до прозрачно-аквамаринового в солнечные дни. Иногда вода напоминала лист бумаги, настолько гладкой и спокойной была её поверхность, а иногда поднимались такие волны, что казалось, будто они вот-вот накроют приют и всю Йокогаму собой, погребя людей заживо. Прогулки к океану детям возраста Дазая не устраивали, списывая это на то, что они слишком маленькие, и за ними слишком сложно уследить.       Сегодняшний день более-менее спокойный, из окна видно, как вода легко подступает к берегу и так же плавно и невесомо уходит назад, оставляя за собой пенистый след. Солнце медленно подходит к линии горизонта, напуская на город сумерки и весеннюю вечернюю прохладу, чистое небо, незапятнанное ни единой тучкой, почти сливается по цвету с океаном – погода прямо таки располагает к себе. Осаму не импульсивный, нет, он не срывается с места и не бежит стремглав, сам не зная куда; он спокойно выслушивает нотации, грозящие запреты и молча уходит из библиотеки после красноречивого «И чтобы глаза мои больше тебя здесь не видели, Осаму Дазай!», рассчитывая, когда у персонала начинается ужин и какое время будет самым благоприятным для побега.       С соседями по комнате он тоже уживался неплохо. Рюноскэ Акутагава и сам был не прочь послушать, что нового выучил Осаму на этот раз, а Мичизу Тачихара редко появлялся в поле зрения, большую часть времени проводя в компании Буичиро Ширасэ и Джуничиро Танидзаки.       Выждав 15 минут для надёжности, Дазай выходит из комнаты, бросив ненавязчивое «Я скоро вернусь, если Мичизу придёт, скажешь, что я в библиотеке» в сторону Рюноскэ. Осаму уповает на то, что в пятничный вечер персонал будет долго чаёвничать, не заглядывая к детям, и у него предостаточно времени, чтобы исполнить мечту детства и пройтись к океану, успокаивая нервы. К счастью, комната воспитательниц на первом этаже, где они прятали сладкое и устраивали чаепития, как раз была глухой и отдалённой, с окнами, выходящими во двор. Прошмыгнув мимо охранника через запасной выход, Дазай оказывается на улице. Теперь нужно обойти сторожа на входе, и можно считать, что он на свободе. Осаму набирает камушков в обе руки, бросая в ветки деревьев и создавая шум. Мужчина лениво поворачивает голову, и, когда спустя секунду камни падают вниз, ударяясь о металлические качели, звонко стуча, он вынужден пойти на источник звука и проверить. Этих секунд хватает, чтобы мальчик выскользнул из двора и скрылся за ближайшими кустами. Дорога до побережья составляет не больше семи минут, как оказалось, и это несказанно удивило Дазая, предоставляя возможность сбегать чаще, если ему понравится океан, конечно же.       Недалеко от берега в ряд стоят деревянные белые скамейки, на которых уже воркуют парочки разного возраста: от мала до велика. Ноги медленно погружаются в песок, затрудняя передвижение. Но Осаму плевать, он настолько восторжен океаном, что не замечает тяжести в ногах и плетётся прямиком к скамейке перед собой. Не отрывая глаз от воды, мальчик плюхается на лавочку и воодушевлённо вздыхает. Плохое настроение вмиг улетучивается, а на замену ему приходит детский восторг. Побережье оказалось ещё лучше, чем из окна и чем описывали в книжках. Но спустя пол минуты Дазай осознаёт, что он не один на скамейке. Он медленно поворачивает голову, устремляя взгляд на оказавшееся напротив лицо, обрамлённое медно-рыжими прядями. Неловкое молчание.       – Эй, эта лавочка занята, не видишь что ли? – первым тишину прерывает рыжий, и, судя по интонации, он не шибко рад новой компании.       – А тебе тесно? – Осаму усмехнулся.       – Может, я хотел посидеть тут в тишине и послушать шум воды.       – Так и сиди. Я не собираюсь тебе мешать, – Дазай пожимает плечами и пялится на воду, как на восьмое чудо света. Боковым зрением он видит, что сосед не отвернулся и продолжает сверлить его взглядом.       – Впервые океан видишь? – смешок срывается с губ рыжего.       – Да. Весьма иронично, я живу в семи минутах ходьбы отсюда и ни разу не был. Меня Осаму зовут, кстати, – он протягивает ладонь для рукопожатия.       – Чуя. Чуя Накахара. Я живу во-о-он там, – мальчик жмёт руку и следом протягивает палец в сторону богатого с виду района. – Почему ты здесь один?       – А ты? – Осаму парирует в ответ.       – Эй, я первый спросил! – Чуя хмурит брови.       – Ты будешь смеяться, если я скажу.       – Не буду.       – Поклянись.       – Мама говорит, что клясться – моветон, – Чуя радуется, что впервые нашёл применение глупым правилам этикета.       – Тогда не скажу, – Осаму лишь хмыкает в ответ.       – Ладно-ладно. Я клянусь–       Не успевает Чуя договорить, как его перебивают:       – Своими веснушками.       – Что?! На кой чёрт тебе сдались мои веснушки?       – Просто я так хочу, – Осаму рассмеялся.       – Хорошо, будь по-твоему. Я клянусь своими веснушками, что не буду смеяться, что бы ты сейчас не сказал.       – Я из приюта, – Дазай выдерживает паузу, смотря на Накахару недоверчиво, будто ожидая его брезгливого взгляда и смешка вслед, – меня опять отругала воспитательница, и я сбежал. С ребятами мне скучно, у нас разные интересы, вот я и искал отдушину где-то.       Чуя совершенно не реагирует на слова об интернате, вполне серьёзно воспринимая проблему нового знакомого.       – А за что ругала-то?       – Да в библиотеке снова засиделся, ужин пропустил, вот она и взъелась. Отыгрывается на нас за всё.       – И давно так?       – Я в приюте всю жизнь, сколько себя помню, так что порядком привык. Стараюсь пропускать мимо ушей, – Осаму ковыряет носком туфли песок, глядя куда-то сквозь него.       – Хотел бы и я так уметь… – Чуя вздыхает. — А то моя семья только и умеет, что мозги выносить! «Чуя то, Чуя это, Чуя не ходи туда, Чуя не делай так», – мальчик искривляет голос, пародируя мать, очевидно. – Уже в печёнке сидит!       – Когда меня ругают, я читаю про себя стихи, не слушая, что мне говорят. Попробуй.       – Я не знаю никаких стихов. Только на французском, но я ненавижу их больше, чем ссоры с матерью. Расскажи, какие ты знаешь! – Накахара распахнул карие глаза и с мольбой посмотрел на Дазая.       – Как океан объемлет шар земной, Земная жизнь кругом объята снами; Настанет ночь – и звучными волнами Стихия бьёт о берег свой, – Осаму театрально клонится под восторженный возглас Чуи.       – Ну ничего себе ты оратор!       – В приютских стенах и не такому научишься порой.       – И чему ты ещё там научился? – рыжий аж повеселел после поэзии.       – Ну… – Осаму задумался, – притворяться спящим, прятать книжки, делать вид, что ешь их похлёбки, убегать от старших и много всякого такого.       – Так себе умения, если честно.       – А богатый мальчик что умеет? – Дазай хмыкает, не задумываясь, что может обидеть Накахару.       – Играть на фортепиано и скрипке, говорить по-французски и натягивать улыбку перед гостями родителей, – Чуя будто стушевался от такого вопроса, отвечает неуверенно, почёсывая затылок.       – И кто бы говорил об умениях!       Они просидели в тишине, ещё какое-то время глядя на океан. Чуя с интересом рассматривал нового знакомого, ведь в его окружении никогда не было приютских друзей. Все знакомые родителей – зажиточные люди, с чьими детьми можно было обсудить разве что успехи в французском, и кто не упустил бы возможности рассказать мамочке о том, что сын тёти Коё пропустил бранное словцо или не удержал осанку. Несмотря на возраст, дети уже перенимали менталитет родителей, становясь их маленькими, но не менее манерными копиями. Чуя чувствовал себя не в своей тарелке с ними, мысленно проклиная судьбу за то, что он родился в такой семье.       Его родители были не последними людьми в городе. Именитая фамилия и нескромное наследство от бабушки и дедушки по материнской линии сделали своё дело. Отец тоже не бедный, да и поженились они по расчёту, для развития семейного фармакологического бизнеса. Чуя знал, что, скорее всего, его ждёт такая же судьба, но не волновался об этом вопросе в свои девять, откладывая его на потом.       С малых лет Чую обучали этикету, манерам, уделяя воспитанию и домашнему образованию невообразимо много времени и внимания. Но по иронии судьбы, мальчик обладал вспыльчивым характером и бунтарской натурой. Он терпеть не мог все эти фамильярности и правила, изо всех сил терпя это.       Больше всего ему не нравились светские вечера, которые уже давно стали пережитком прошлого, но строго соблюдались в их семье и во всём круге общения. На таких вечерах Чую заставляли играть на фортепиано перед гостями, читать стихи на французском, в которых он обязательно делал ошибки (поэтому он так удивился, слыша чистую декламацию Осаму, когда для него поэзия была наслаждением, а не мукой). В обществе друзей родители души не чаяли в сыне, расхваливая его и рассказывая об огромных успехах, но стоило им остаться наедине, как в сторону Накахары-младшего летели кучи упрёков и замечаний за каждую неверно произнесённую «р» или фальшивую ноту. Сдерживаться Чуя не умел, на всё огрызался и постоянно ссорился с матерью, пока она не звала отца. С ним разговоры у мальчика были ещё короче – Огай не брезговал и физическими наказаниями. Чуя получал и за фальшивые ноты, и за кривое письмо, и за острый язык.       Будучи ещё совсем маленьким, он капризничал и плакал, но вот, ему девять, и побеги из дома стали обыденностью. В моменты ссор с родителями горло саднило от наступающих слёз, но заплакать при отце означало показать слабость, а такого Чуя допустить не мог никак. Это ведь просто шло вразрез с его грубостью и колючестью. Да, он был похож на маленький кактус, который родители упорно пытались превратить в подобный себе тюльпан. Было даже неясно, в кого он пошёл. Что отец, что мать – сдержанные воспитанные люди, да и весь круг общения Накахары с детства был таким же манерным, а дурного примера брать было не с кого.       Порой Чуя ужасно уставал от этого комфорта и напыщенности. Гранитные колонны и точёная мраморная фурнитура прямо таки давили на психику. Всё казалось искусственным, мальчик чувствовал себя, будто в каком-то музее, хотя замена хрустальной вазы или чашки с сервиза из богемского стекла не составила бы проблем. Чую бы просто отчитали за неосторожность, не более. И такое бывало уже не раз. Покорный хороший сын понурил бы голову и пообещал впредь быть осторожнее, но не Накахара. Он сетовал на эту богатую жизнь, на фальшивое двуличное окружение, перемывающее кости друг другу за спинами, на то, что его лишают детства, приучая к полному лицемерия и манерности будущему.       Чую можно было назвать неблагодарным, ворчливым и избалованным мальчишкой, но любой, кто побывал бы в его шкуре, изменил бы своё мнение вмиг. За дорогие игрушки, просторную комнату и всё остальное приходилось платить высокую цену. Он никогда не играл в футбол во дворе, не сбегал с уроков, не ссорился с школьными друзьями; сложно назвать, что Чуя вообще делал. Он был на домашнем обучении, играл в своём дворе за трёхметровым забором с няней, а позже либо в одиночестве, либо в компании избалованных детишек друзей родителей. Да и на прогулки эти было строго выделено время, и нарушение регламента грозило дополнительными занятиями по фортепиано, за которыми он и так проводил ну слишком много времени. Это не то детство, о котором мечтают девятилетние дети. Но вот недавно Чуя начал сбегать из дома. Он не пробирался тайком мимо родителей, а с грохотом выбегал из холла после очередной ссоры. Пытались ли его догнать? Сначала да, но отец считал это занятие унизительным для себя и позволял сыну уходить, зная, что тот вернётся скоро. Это сложно, вообще, назвать побегами, Накахаре просто нужно остыть, а океан как нельзя хорошо успокаивает его гнев. Он либо бушует, в унисон эмоциям Чуи, будто говоря «Я тебя понимаю, я такой же», либо наоборот умиротворяюще спокойный, от взгляда на который и на душе становится легче. А теперь ещё и компаньон нашёлся, впервые в жизни! Чуя просто сорвал куш!       – Мне пора возвращаться, а то надзирательницы скоро спохватятся, – Осаму встаёт со скамьи.       – А я ещё посижу, пожалуй. Ты приходи ещё, если будет получаться, мне понравились твои стихи!       – До встречи? – Дазай произносит как-то неуверенно.       – До встречи!