скотобойня

Мы оба благословенны. И вместе прокляты.

99-07

🌕🌖🌗🌘🌑

Луна светила и отдавала до рези во всем теле красным. В эту ночь из старого радиоприемника, стоящего на подоконнике открытого окна, доносились сквозящие звуки чего-то народного, говорившего ласково, поэтому у непривыкших плавились в ушах замечательные слуховые косточки, вот же они: — Молоточек! — Сону наотмашь бьет битой по лицу кого-то паренька, отчего тот валится на разбитый асфальт, сдирая рукава куртки и кожу. — Наковальня! — Чонвон подбегает к Киму, подставляя ладонь для приветствия, ногой отпинывая человека, тянущего к нему дрожащие руки с ножом. Сону дает Яну «пять». — И… стремечко! — Джейк заканчивает, выстреливая в бедро последнего нетронутого. Все семеро в миг смотрят друг другу в глаза, нервно восстанавливая дыхание. Их школьная серая форма испачкана кровью, исполосована чужими ногтями, лезвиями, слезами. С лиц не слезают счастливые ухмылки, которые они приукрасили гноем из ран недругов, размазав по лицам. От них пахнет неуместной лавандой и пряной горестью. А еще, все это подростковое меркантильное безобразие носит название: — Резня для малолеток какая-то, ей-богу, — сплевывает Хисын. В легких у отвержено победивших начинает гореть знойное пламя этого момента, стекающее холодной жидкостью по запястьям. Небо заволакивается само в одеяло из туч. Воздух становится невыносимо душным, будто перед грозой. А Ники подходит к Сону сзади, обнимая, пока тот выбрасывает свою биту рядом с чьей-то вывернутой рукой. Джейк зачесывает пальцами назад отросшую челку, игриво улыбаясь, откидывая пистолет туда же. Сонхун от него в безбашенном восторге. Они немо повинуются случаю и поднимаются на ступеньки лестницы, оглядываясь на поле битвы, затем теряются в этом моменте, понимая, что стоят уже на вершине этого мира закона-ребенка, где жестокие подростки избили нежное бесконечное дитя. Внизу — их творение, прихоть старшеклассников, которых просто позвали на бойню, чтобы показать им место, но в итоге друзья-неразлучники лишь укрепляют свою веру в то, что: — Жизнь — это могила, а люди в ней скоты, зарубленные сородичами. Каждый, вообще-то, имеет мечты и стремления, каждого родители учили всему хорошему, но каждый встретил друг друга и нашел то, что искал. Не зря же судьба свела их вместе. — Пойдемте в гараж, мои бабочки-однодневки, надо поговорить, — Хисын в последний раз смотрит на немертвых, но сломленных физически людей, уходя. Остальные идут за ним. В конце концов, зачем все исправлять, если им это нравится? В их гараже, в этом странном месте, затаившем в себе метастазы чужих глазниц и гнилостных чувств, на полу лежали биты, мячи, ножи, проволоки. Через них нельзя было перешагнуть, не задев ботинком. Диван тоже был пыльным, если сядешь на него, то станешь аллергиком. — Что случилось? — Чонвону искренне интересно, почему Хисын сидит так обеспокоенно сейчас. — Разве вы не почувствовали? — Хисын умиляется с недоуменных лиц своих деток, как он их называет. — Наш выпускной, последняя бойня. Пора улетать из кокона. Тишина воцаряется в миг. В ней нет чужого дыхания, в ней есть жгучее удивление; в ней есть моменты, называемые воспоминаниями, состоящими из первых встреч, помощи в трудную минуту и доверия. — Нам все равно пришлось бы рано или поздно расстаться, а пока в наших телах еще бурлит адреналин, то когда, если не сейчас? Вообще-то, думается сейчас всем, это больно. Потому что после долгих лет, проведенных вместе, незаконно вдалбливая в себе мозг плохие вещи, когда вы уже вышли за черту друзей, когда вам умереть нестрашно. Нынешнее небо без грани не знало поражений. Первыми уходят самые нежные (безбашенные в определенные моменты, но…). — Ты прав, Хисын-хен, я пойду, пожалуй, — Сону проходит через весь гараж к выходу, на миг оборачиваясь, чтобы улыбнуться. — А то потом не смогу. Ники подрывается с дивана, твердым шагом идя за Кимом. — Стой, — останавливает его Джей. — Ты пойдешь за Сону? Нишимура смотрит на него пронзительно, кивая. — Да. Я хочу быть рядом с ним. Я хочу сделать его счастливым, — от решимости во взгляде младшего, Джейк, видевший его полное взросление, в душе расцветает, украдкой подглядывая за эмоциями Сонхуна. — Сону — и счастливый? Он угомонится, только когда станет Царицей Небесной и затмит саму Деву Марию. Знаешь ведь, его голову иногда посещают безумные идеи, — усмехается Джей, но его от дальнейших дотаций останавливает рука Чонвона, легшая на плечо. Младший лишь качает головой и уходит, а старшие печально вздыхают, понимая, что сейчас они сделают тоже самое. — Мы ждем твоих бабочек, Хис. Вскоре этот гараж опустеет полностью, незыблемой останется только фотография семи человек с выцветшими лицами.

🌕🌖🌗🌘🌑

Утро начиналось с того, что солнце нестерпимо жгло лицо через окно, след прожигал нежную роговицу. Этот след все время скакал перед глазами, и Джуен постоянно смаргивал его от волнения и странного предчувствия. Но пока все шло хорошо. Просто замечательно. Вот он стоял подле алтаря, рядом — священник, призванный для соединения двух душ. Вот к нему шла невеста — красавица с длинными блондинистыми волосами, с пухлыми розовыми щечками, в свадебном пышном платье. С Ким Сону они познакомились недавно, но она настолько влюбила в себя, что с потрохами он сдался под ее чары. Сейчас все идеально. Священник начинает свою речь, спрашивает у Джуена, согласен ли тот, на что получает твердый утвердительный ответ. Когда задается вопрос Сону, та лишь миленько морщится, смотря в глаза Джуену. И ему кажется, что это конец. Сону срывается в миг. На каблуках в восемь сантиметров неудобно, да, в платье в несколько слоев и подавно. Сону никогда не любил физкультуру в школе, никогда не ходил по спортзалам, в целом с его округлыми формами больше походил на девчонку, но по залам этого здания, где влюбленные становятся законными супругами, бежит с придыханием, с оставленным после себя эхом. Платье, придерживаемое руками, шелестит, в лицо ударяет поток свежего воздуха, когда Сону распахивает большую деревянную дверь. Позади него чьи-то сокрушенные крики, впереди — темная бмв, в нескольких метров от здания. В голову ударило все так быстро, перед глазами воздушными шариками все расплылось. Ким лишь ярко задиристо улыбается, оборачиваясь, видя бегущего за ним жениха. Он пробегает оставшееся расстояние, открывая машину, с легкостью запрыгивая на сидение, захлопывая дверцу с оглушительным шумом. Последнее, что запомнил Джуен — стук каблуков и след шин от уже уехавшей машины. А в машине Сону довольно урчит под нос песню, наманикюренными пальчиками разрывая ткань платья. Он прикрывает свое лицо этой белой тряпкой, чтобы его было не распознать, недовольно сжимая губы от того, как напыщенно воняет. Краем глаза он замечает блеск во взгляде Ники, но решает промолчать. Нишимура отворачивается от Кима, сильнее обхватывая руль, давя на газ. Рики хена любит очень-очень, полюбил в самую их первую встречу, навсегда решив защищать и оберегать старшего. Но Сону изначально был очень сложным, не решаемым, походил на извечный ребус, из которого можно получить неизвестно что. Ники это даже в нем любил. Но больше ненавидел. Они приезжают в их общую квартиру за считанные минуты. Ким сбрасывает с себя парик, кольца, браслеты и тяжелое ожерелье, в угол выкидывает туфли и блаженно вдыхает прохладный воздух и одинокую тишину. Ноги до сих пор неприятно ноют, но это вполне терпимо. Нишимура со звуком оставляет в прихожей рюкзак, проходя внутрь. На балконе он достает сигарету, судорожно закуривая, пропуская в себя легкий дым, наконец сбрасывая с себя тяжесть прошедшего дня, злость и ревность. Становится слишком неуютно: желание сбежать от этого мира, зарыться в мягкую материнскую грудь не отпускает, лишь сильнее сжимает в тиски, душа. Словно первая любовь. Ники лишь безнадежно шипит на беспомощность внутри себя, сбрасывая минутную слабость, как сигарету с восьмого этажа. Он разворачивается и встречается с нечитаемым взглядом Сону. Тот не переоделся: так и стоит в белом пышном порванном платье, накрашенный, скрестив руки на груди, и только чуть подтекшая тушь в уголках глаз выдает его заебанность, а не привычную стервозность. — Рики-сан. Ники упрямо поджимает губы, отворачиваясь, будто не желая слушать. Он видит прекрасный вид на многоэтажки в свете заходящего солнца, а сил повернуться к Киму просто нет. Или не пускает обида, он уже не понимает, потому что все накипело и смешалось в нем. — Рики-сан, мы обсуждали это множество раз… — Да, обсуждали, — не дает закончить Нишимура старшему, прерывая. — Да! Ты обсуждал это с боссом тысячи раз, со мной! Но ты думаешь, я смирился с тем, что мой парень на протяжении месяцев очаровывал какого-то урода, только потому, что у него есть ценные бумаги для незаконного бизнеса? Это даже не наш бизнес, Сону, мы с ним никак не связаны! Зачем ты согласился? — Ники топает ногой, затем невольно сравнивая себя с пятилетним ребенком, у которого забрал кто-то любимую игрушку. Его руки сжаты в кулаки, подрагивают слегка, глаза бегают по полу. Ему страшно посмотреть на старшего. Но он решается, и видит Сону. Вот он, который при первой их мимолетной встрече в туалете на первом этаже школы выглядел богично с жирно подведенными глазами, блестками на коже и с заколками в волосах, его личико само за себя сказало Рики тогда, да так, что младший уже не смог более забыть. — Ты пялишься. Вот он, с которым Чонвон официально познакомил его в канун хэллоуина, когда бита с наклейками и торчащими гвоздиками в руках Кима улыбалась вместе с хозяином, переливалась будто. Любимый хен стал последним звеном их компании, зелено-свинцовой, стал неизбежным розовым пятном, заполняя иногда переполненные чаши гнева поддержкой и необузданными идеями. Вот он, который сейчас нервно щелкает пальчиками, как некрасиво поющая птица. Ким отводит глаза в сторону, замечая в углу голубую вазу. До нее несколько всего шагов, ее горлышко можно обхватить ладошкой, а затем кинуть со всей силой и злобой в стену. Сону видит осколки, и вспоминает грозу. Только озоном в их квартире, увы, никогда не пахло. Он тяжело вздыхает, в упор глядя на младшего, совсем не зная, что сказать. Ему хочется многое рассказать, но он молчит. В голове, в самом нутряном корешке сознания появляются проекции последних месяцев, и Ким все же решается. — Когда-то наш хен говорил нам, что вступая на тропу вне закона, живым с нее сойти не получится, — Сону проводит пальцами по полкам стоящего рядом книжного шкафа, собирая пыль. — Думаешь, если бы я отказал боссу в исполнении плана, то жил бы дальше счастливо? Нет. Ты бы нашел мое тело в первом попавшемся болоте! Теперь уже Сону отворачивается от Ники, видимо, не решаясь сказать еще что-то. Его лицо напряжено, челюсти стиснуты, выглядит он словно сейчас заплачет. Рики это не нравится, он делает несмелый пошатывающийся шаг вперед, разрывая то, что тяготит его. Это можно оставить на верхней полке их пустующего шкафа-купе, достать потом и обговорить, можно вообще про это забыть, в конце концов, любовь младшего вытерпит все. Ники, не затрудняемый сомнениями, немедленно подбегает к неподвижно стоящему Сону, плотно прижимая к себе напряженное тело. Рики причину такого ответа на его слова не знает, но знать уже ничего не хочет. Нишимура утыкается в изящный изгиб шеи и вдыхает нежный запах старшего. Это настолько домашнее действие: вот так стоять, обниматься и нюхать, чувствовать друг друга, кожа к коже, сердце к сердцу, что даже Сону расслабляется. Ослабшими пальцами цепляется за краешек футболки Ники. В комнате затхло пахнет, объемное платье Сону шуршит между ними, а за окном все темнее. В голове тысячи моментов, состоящих тоже из слез, перманентно заглаженных последующими событиями. У Ники существуют страшные воспоминания, но это не пугает, всегда рядом с ним был Сону. Главное — не потерять друг друга. Сону в неком ступоре. Если вспоминать с чего все это началось, то он с Ники вступили в одну мощную криминальную банду. И всем известен тот факт, что из нее не выйдешь живым. Но они, молодые и безбашенные, мечтали о риске. Единственный положительный момент в этом задании был побег. Так приятно ощущать бьющий поток ветра в лицо, бежать к четко определенной цели, будто ты — хищник. Но на самом деле ты — жертва. Ким знал, что Рики эта затея не понравилась, он предполагал такую реакцию, но, ох, что-то Сону не ожидал совсем раскиснуть от подступающей вины. Сону тихонько отстраняется от Ники. Между ними почти что нет расстояния, Сону видит звезды в глазах младшего, в его родинках на лице. Вместо тысячи слов он говорит только три, заведомо аккуратно поглаживая щеку Рики, — Я люблю тебя. Нишимура, усмехнувшись, берет руку Сону в свою, целуя пальцы. Он прикасается своим носом к его. Как бы говоря: «я тебя тоже». Дыхание смешиваются в одно и сливаются при мельтешащих смешках. Между ними миллионы недосказанностей, хотя старшие хены всегда говорили, что это плохо. Им плевать. Сону и Ники начинались со взаимной поддержки, редких переглядываний и книжек по философии. Главное — быть опорой друг друга. Они сидят на холодном полу, в свете одной только луны, от которого еще холодней. Непрощенные нормами, но прощеные друг другом, влюбленные, греющиеся птенчики. Сону дышит в ухо Рики, играясь с волосами младшего. Ему удобно на коленях и в объятиях. Кажется, что ничего не упустил. А ведь когда-то, когда Рики весь такой брутальный в кожаной одежде, с руками в крови, а, по сути, еще ребенок, признавался ему в своих чувствах, затем смотрел так побито с надеждой, Сону долго смеялся, отбросив любимую биту в наклейках в сторону, потом прижимался к губам младшего, и они сидели также: не спеша дыша друг другом, считая выдохи и вдохи. — Сону-хен, — зовет Ники. — М? Нишимура слабо улыбается, рукой прикасаясь к щеке Кима. Под подушечками пальцев, всеми возможными рецепторами он ощущает кожу Сону, нежную и молочную, слегка тронутую румянцем. Рики трогает везде, ведет рукой по щеке у уху, к шее, обратно к губам, разрешая всему своему телу плавиться: где-то там органы, не выдержавшие передозировки старшим, начинают трепетать, ангельски шевелиться, сердце начинает сильнее работать, и кровь доставляет тепло Сону. Ники чувствует, как из кокона в животе вылезают бабочки, черт, это так ему нравится, это сводит с ума. Ким не помогает, он уже мурчит от удовольствия. — Ты только для меня, хен. Только мой… Они смотрят друг другу в глаза, у обоих медно-ореховые, с крапинками какого-то мазута. Рики замечает шевеление длинных ресниц хена на еще красноватых глазах. Руки беспрепятственно находят друг друга, и сцепляясь в замок, играются. Губы сталкиваются грубо, выдворяя из легких воздух. Ники чувствует привкус нелюбимой мяты, но любимого старшего. Поцелуй жаркий, отчаянный, извиняющийся и нуждающийся. Они отстраняются тогда, когда силы все заканчиваются. Сону обвивает крепкую шею младшего, целуя в затылок. И говорит так, будто раскрывает тайну: — Ты, наверное, страдал, когда меня полюбил. Но наши чувства взаимны уже долгое время, — Ким дрожит, младший это чувствует. — Рики-сан, я счастлив. И под хихиканье Ники, Ким берет лицо того в свои ладошки, целуя в нос. Нишимура жилистыми руками резко подхватывает Сону, встает и кружит, крепко держа хена. Старший все еще в свадебном платье, на полу валяется разбитая ваза, а бита ждет своего часа. Они, запыхавшиеся и зацелованные, слышат шум на кухне. Как несвоевременная шутка плохого клоуна. Рики отпускает аккуратно Сону. И, переглянувшись, насторожено продвигаются к комнате. Ники идет впереди, не расцепляя руки с Сону. Но на кухне ничего нет. Лишь маленькая коробочка на столе. Сону осторожно открывает ее, шершавую и легкую. Они видят то, что ждали всегда. Взгляды Кима и Нишимуры встречаются, а засушенная бабочка илия в свете луны переливается фиолетовым, пестря желтыми пятнышками. Словно живая. Из открытого окна дует ночной ветер. И они понимают, что вскоре все изменится. Что пробил час.

🌕🌖🌗🌘🌑

Крики людей, ор восторженных и возбужденных предстоящей битвой фанатов мешают слушать наставления тренера. Сонхун не слышит ничего, в ушах только настойчиво-противное жужжание. Он сидит совершенно спокойно, расставив ноги широко, голову закинув на плечи, не разрешая думать себе о чем-то другом. Только смотреть. Смотреть — слегка повернув голову влево, наклонив, из-под ресниц, чтобы никто и не подумал, что он наблюдает за неспешными движениями Джейка, как тот улыбается и с кем-то разговаривает. Сонхун слышит только его сквозь вакуум: засасывающую тишину чужих голосов, силуэтов и преддверия его боя. Пустота, сковавшая Пака, видит лишь мазки лица Джейка, замызганные чужими. Ринг — это как клетка. Находясь в ней, ты чувствуешь давление ее стен, жжение от тысячи глаз, духоту всего пространства. Ринг находится в чертогах ада, из него хочется уйти и не возвращаться. Сонхун не новичок. Страх тянет вниз, бояться все равно не стоит. Он набирается сил, по венам струящихся к сердцу, чтобы встать посередине, в последний раз допуская мысль о том, что с Джейком они все еще не вместе. Это, как ему кажется, на время, хотя время — штука странная, и может закончиться в самый нужный момент. Он выдыхает. Встает напротив соперника, иронично подмечая, что даже сейчас думает о нем. Шим не смотрит, это Сонхун знает точно. Отвернул голову, или отвернулся сам. Тело сейчас — оголенная спичка. Накалено до предела. Земля уходит, Пак падает, и упасть бы в объятия к Джеюну. Да тот небось не словит. Сонхун подходит к рефери. Все закрутилось, все начинается, а значит путь только один. С победой к ногам Джейка. Это его пристанище: оазис в бездушной пустыне, тот самый свет. Один, считает про себя Пак, два. Джейк смотрит на обшарпанную стену с навешанными на нее разодранными плакатами. Сзади на него давят, потому что собралось действительно много народу, от которых пахнет потом, грязными носками, дешевым алкоголем. Сегодня от этой давки точно кто-то умрет затоптанным ликующей толпой. Три, заканчивает про себя Джейк, понимая по крикам, что началось. Они с Сонхуном бывают здесь часто, а Джеюн смотреть на это не может: страх, вцепившийся в гортань, мешает дышать сейчас, говорить, тело прошибает электрическим током. Зато обостряются в разы все остальное, и Шим наперекор всем людям здесь, отлично различает звуки ударов, неприятный громкий хруст чего-то ломающегося, чавканье чего-то мясистого. Джеюн не видел соперника Пака, зато знает, как выглядит Сонхун: на его подкаченном теле с четко выраженными мускулами и рельефными очертаниями цвели синяки, от бледно-синих до нездорово-фиолетовых. Жизнь ощущается сквозящими криками и запахом крови. А еще он знает, что на ринге слизко и гнилостно. Все заканчивается, и Джеюн это понимает по крикам и голосу рефери. Он разворачивается осторожно, стараясь не напугать самого себя. У Сонхуна кружится голова, раскалывается, но даже через призму этой боли он видит, как дышит и как чувствует: миазматически, судорожно выискивает Джейка и натыкается на его взгляд. Тепло разливается по телу, восстанавливая, ему ведь для счастья нужно только внимание. Он спрыгивает с ринга птицей-победительницей, бьет в болящую грудь кулаком с разбитыми костяшками, и громко начинает кричать. Расступившееся перед ним толпа вторит ему также, вижаще. Сонхун идет к Джейку. Останавливается перед ним, забивая легкие его струящимся запахом. И становится легче, боль, покалывающая в теле до этого, почти уходит. Пак со счастливой улыбкой сплевывает кровь на пыльный пол, говоря: — Я принес тебе победу, детка, — он нежно берет прядь волос Джейка в свои грязные руки, марая. — Будешь моим парнем? — люди вопят, поддакивают смешками. Джеюн складывает руки на груди, отрицательно качая головой. У него красные щеки — то ли от смущения, то ли от духоты. Сонхун усмехается, думая про себя, что это на время. Тело уже дрожит. И этот момент, и этот миг превращаются в пыль, сталкиваясь на периферии сознания с испуганными глазами Джеюна. Они у него такие замечательные. Пак очухивается резко, болезненно, унимая отвратительную тошноту, подкатывающую к горлу, пронзающую тело. Мутит так сильно, что хочется просто умереть. Плывущим взглядом он замечает перевязанные бинтами руки и множество гематом на животе. Больно, даже по слогам, даже по звукам. Но он, собирая все силы, слегка приподнимается, опираясь на подушку, наконец полноценно пытаясь сфокусировать взор. Сонхуну множество раз удавалось лицезреть минималистическую обстановку квартиры Джейка, такую скучную на первый взгляд, но раскрывающуюся уютным бутоном в сердце спустя время. И пахнет здесь Шимом — буквально все пропиталось ненавязчивой лилией. Он щурится от звука открывающихся штор. Солнечный утренний свет пропитывает комнату своим сиянием. Джейк еще немного напротив окна, выискивая что-то в соседних высотках. Разворачиваясь на носочках, он неторопливо подходит к Паку, раззадоривая своим шлейфом запаха чувствительные рецепторы Сонхуна. — Проснулся, дурак Сонхун? — ехидно посмеивается Шим, садясь рядом c Паком. — Не язви, детка Джеюн-и, — тянет Сонхун в своей манере, пропевая сладкие буквы. Он похож на побитого щеночка сейчас, только в душе ощущается побитой овчаркой. — Ты наделал шума, — Джейк меняет тряпочку на голове Пака, а тот наблюдает за эмоциями на светлом лице Шима, запоминая и сохраняя. — Опять победил. Нет… Снова, — исправляется с недовольным выражением. — А потом отрубился от полученных травм, — слегка поджимает дрожащие губы. — Все за тебя испугались. — И ты тоже? Глаза Джеюна распахиваются, губы надуваются. Слишком разоблаченным он сейчас выглядит. Сонхун издает смешок, но Шим долго не выглядит таким трогательным. — У тебя несерьезные травмы. Помучаешься немного. Надеюсь, твое богатырское здоровье не подведет, — говорит тихо Шим, и подумав немного над чем-то, добавляет: — В больницу тебя опасно вести, сам же знаешь. Сонхун сдается натиску совершенства Джейка, нерешительно мнувшегося около кровати, не зная уходить или нет. Он ухватывает Джеюна за кисть, дергая на себя. Тот теряет равновесие, падая прямо в руки Пака. Джейк взвизгивает: — Тебе восстанавливаться нужно! Хун лишь равнодушно хмыкает, прижимая к себе тело Шима, распластанного на нем. Нога Джейка возле паха, руки — по обе стороны от плеч, голова — на ключицах, он пытается сопротивляться несильно, чтобы не сделать хуже, но настойчивые объятия не дают, прижимая теснее. Джейк не тяжелый, но Сонхун ощущает сотни пронзивших его толстых иголок-стержней. И все равно говорит: — Детка, как же ты вкусно пахнешь… — и носом зарывается в густые шелковистые волосы. Топиться самопожертвенно, отдавать всего себя этим чувствам и лишь сильнее прижимать Джейка к себе, баюкая на больной груди точно ребенка. Сонхун гладит Шима по голове. Джеюн смотрит в приоткрытые окна, щипая пальцами кожу Пака. Слиться бы в одно, стать яркой краской рассвета, вечно прижимать бы его к себе, держать за руку и вести по тропе жизни; даже ресницами ощущать его тело и его всего. Сонхун безнадежно смотрит в потолок, расслабляя руки, вдыхая то, что является ядом замедленного действия. Он действительно отравлен, ведь своим туманным сознанием воспринимает легкое подрагивание Джейка. И тянется естеством к лицу Шима. К губам, прикасаясь мимолетно, застенчиво, сразу же отпуская. Джеюн удивленно прослеживает, как Сонхун с видом смертника откидывается на подушки, отворачиваясь. На его памяти это их четвертый поцелуй. Прошлые остались где-то в пьяных прикосновениях. Их сейчас вспомнить невозможно, но этот хочется запомнить. Они молоды, импульсивны и не пьяны, а значит найдется в памяти местечко для столь робкого детского касания. Все их отношения — это вот такие трогательные зацепления, взгляды украдкой; Джейк хотел бы определить все это как весенние отношения, зацветающие. Но иногда ему кажется, что Сонхуну надоест приносить победы и терпеть бесконечные отказы. И он найдет другого. Джейк смотрит на рассвет, на поднимающееся солнце, и думает, что смирится со всем. Он всегда разрешал желанию защищать и оберегать Пака щекотать нёбо и гортань, что мешало иногда говорить, ему нравилось быть рядом с ним и эгоистично впитывать его победы в себя. Джейк чувствует чувства, но не решается рискнуть, и даже в мыслях определить их вид. И если они что-то значат, то ему страшно, потому что он — трус. Джеюн слышит шум в другой кухне, и полностью поднимается с Сонхуна, направляя рубашку. Смотря на отвернувшего от него голову Пака, Джейк нерешительно приближается к нему, оставляя на лбу поцелуй. — Лежи, я схожу, проверю. Беря в руки нож, лежащий на тумбочке, он осторожно проходит в гостиную. Не замечая никого, но подмечая какое-то странное желтое пятно, подходит ближе. И видит хрупкое нежное существо, от которого Джейк ударяется в воспоминания, прошибающие холодным потом тело. Возвращаясь назад, Шим тихо говорит, что шепот рассеивается в комнате по все углам: — Селена. Сонхун дергается, сразу же шипя от пронзившей боли, затем шипение превращается в хриплый смех. Джейк подходит к кровати, усаживаясь на нее. Рука сама тянется ощутить жестковатость бровей Сонхуна, поднимается выше и расчесывает волосы. Сонхун перехватывает ее за большей палец и целует в него же с воодушевленностью. Между кожей и губами проходит искорка и ударяет в голову Джейка. — Когда уже настанет наше время? — Сонхун отпускает пальчик и смотрит с надеждой в темно-карие глаза напротив. То ли отголосок прошлого, лежащий засушенной бабочкой в гостиной, то ли появившееся из ни откуда раскрепощенность заставляют язык Джейка высохнуть. Ему хочется сказать это слово. Ему это необходимо. Почему-то именно сейчас. Л-ю-б-о-в-ь. Л-ю-б-л-ю. Даже если он пожалеет потом. — Ты, дурак Пак Сонхун, единственный в моей жизни, кому я хочу сказать, что люблю. Хотя может я ошибаюсь, и это не любовь вовсе… Последнее слово выбивают из груди жалобным писком. Сонхун берет Шима в железные жадные тиски (кажется, их объятия не прекратятся), и произносит отчетливо: — Хватит уже сомневаться. Ты слишком долго думал, детка. Да, проносится в мыслях Джейка, долго. Он уже не боится душевных терзаний. В конце концов, Сонхун единственный, с кем он видит свое будущее.

🌕🌖🌗🌘🌑

Звуки выстрелов совсем рядом. Разрубают воздух около плеча, задевают одежду, царапают нервы, вызывая внутри животный страх, продиктованный инстинктами. Чонвон учился не бояться, взращивал в себе стойкость и мужество, по крупицам с детства откладывая на будущее. И сейчас не боится, пока пробегает под самым огнем пуль из пулеметов подосланных киллеров. Но, будто в замедленном режиме, видит, как одна из них направляется к Джею. И должна попасть в него. Слишком точно, и от этого сердце екает, посылая сигналы всему организму, и Ян дергается вперед, толкая слегка Джея в сторону, от себя. Пуля пролетает, обжигая щеку Чонвона. Пак замечает это краем глаза и шипит недовольно себе под нос, протягивая руку с блеснувшим кольцом на безымянном пальце, и обхватывает его кисть, тяня вперед. Они все еще быстро бегут, стараясь оторваться. И незаметно забегают в первый попавшийся бар, теряясь в толпе на вечеринке. Надеясь, что сбежали. Не замечая ничего подозрительного, Джей тянет Чонвона в туалет. — Идиот? Что это только что было? — нервно кричит-шепчет охрипшим голосом Пак, зажимая у грязной стенки Яна, освещенной желтым светом. — Нас убить хотели, Чонсон-и, — пожимает плечами Чонвон, полагая, что получилось спокойно и без дрожи в голосе это выдать. Не получилось. Пак замечает отголоски беспокойства и рычит на это, крича прямо в лицо: — Эгоист! А если бы тебя убили? — Тогда бы убили тебя! — выкрикивает Чонвон сразу же сжимаясь под натиском гневного взгляда, наконец окончательно успокаиваясь. Дыхание нормализуется. Хотя неприятный осадок есть. Джей корчится и выдыхает, отпуская себя. Он рукой проводит по кровоточащему рубцу, бережно целует небольшую ранку на щеке Чонвона, пока тот прикрывает глаза. Это случается так часто, что Ян перестал считать. Они уже привыкли ходить по границе смерти и жизнь. Но бояться друг за друга не перестанут никогда. Ведь если один умрет сегодня, другой умрет завтра. Джей лежит на кровати, прислонившись к изголовью. Рядом с ним лежит Чонвон, головой уткнувшийся в мягкую подушку. Он обнажен: его молочная кожа розовеет при свете, плавные изгибы успокаивают, его естественный, неопределенный запах хочется вдыхать до смерти, а длинные аккуратные пальцы всегда держать в своих. На спине, свободной от всего, открытой и беззащитной, посередине большим аметистово-пурпурным пятном расположилась гемангиома с россыпью темных родинок. Джей всегда невольно сравнивал спину Чонвона со звездным небом и неугасающей луной. Ладонь тянется огладить не касаемо, чтобы Ян обязательно вздрогнул от прикосновений, слегка задрожал от удовольствия и выдал, мыча в подушку: — Щекотно же, хен. Чонсон самозабвенно улыбается, игнорируя Чонвона, и продолжает гладить спину от шеи до поясницы, ощущая даже под глазами нежность. Чувствовать рядом свою любовь, затрагивать лодыжкой ее лодыжку, разделять с ней эмоции, воспоминания и время. Внутри души Пак скрывает то, что всегда распускается наедине с Чонвоном. Ян пытается избежать щекочущих пальцев, которые доставляют мазохистское удовольствие. Но как бы он не уворачивался сейчас, Джей все равно продолжает свое, и Ян сдается, отнимая голову от подушки, смотря на Чонсона. Чонвон выглядит помятым, но от этого очень уютным и домашним. Ямочки расцветают на щечках, и Пак тыкает в одну. В комнате раздается смех, но его нарушает скрип двери, прорезавший тишину. — Ма, па, — в комнату входит высокий темноволосый юноша в простой одежде, его взгляд блуждает по всей комнате, пока не останавливается на голом Яне. — Эй! Чонвон, сколько можно… Лицо Чонвона сильнее тонет в счастливой улыбке, и он, с задоринкой во взгляде, говорит наигранно-строго: — Таки-я, не стесняйся. Таки цокает недовольно, проходя внутрь и усаживаясь на пол, прислоняясь к боку кровати со стороны Джея. Тот по-отцовски треплет мальчишку по голове, вороша темные волосы. На его выделяющихся скулах еле заметный румянец смущения. Юноша, надув губы, сидит, видимо, размышляя о чем-то своем и все же решается начать разговор. — Недавно мне приснился сон, — он не видит, но чувствует, как на кровати Чонвон и Джей заинтересовано на него начинают смотреть. — Про ваше прошлое. В нем все еще много неразгаданных тайн. — И? — Чонсон хмуриться, устремляя взор к потолку. — У меня много вопросов, но я задам, как по мне, самый важный. — Таки выдыхает, настраивая себя. — Вы были целой маленькой группировкой. В глубине души как-то, но называли себя. Почему я ни разу не слышал от вас названия? Последние слова эхом пролетают, и Таки даже не знает, в голове они пронеслись или нет. Он разворачивает голову к своим приемным родителям, смотря на их отрешенные лица. В воздухе витает настороженность. Таки замечает, как Чонвон чешет зажившую почти ранку на щеке, кладя руку на сжатый кулак Джея, в примирительном тоне отвечая: — Если давать имя тому, что невечно, сложнее от него уйти, — он тяжело вздыхает, грустным взглядом смотря на Таки, которого в миг прошибает холодный пот. — Потому что когда у привязанности есть имя, расстаться сложно. Невозможно даже. И замолкает. Таки знает, что им тяжело вспоминать то время; вспоминать команду из школьников, наделавших шумок. Про них известно так мало, что даже Таки, приближенный к двоим из, многого не знает, лишь по частям собирает то, что иногда проскользнет в речи. Виновато потупив взгляд, Таки чувствует стыд, но его успокаивает внезапный поцелуй в лоб от Чонвона. Он выглядит безгранично уставшим, когда с легкой улыбкой шепчет в ухо, гладя по голове: — Спокойной ночи, Таки. Ложись уже спать, поздно. Юноша смотрит потеряно на них, потом кивает, вставая с пола и идет к двери. Прежде чем закрыть ее и уйти, он говорит: — Спокойной ночи, мам, пап. Чонвон машет ему напоследок, мило улыбаясь этому прозвищу. Мамой преступной группировки, занимающейся сбытом оружия, его прозвали потому, что такие чувства, которые испытывают к нему члены банды, чувствуют только к матерям. Он всегда поможет, подскажет, и для отмороженных бандитов нет ничего теплее и лучше маминой ласки. А Джей стал папой, и они, обручились под покровом ночи, в старом парке. Свидетелем была луна, священником — их же любовь, необъятная и такая живая, настоящая. Они всегда были рядом, разрешая мозгу плавиться в присутствии друг друга, а сердцу — стучать. Они — противоположности друг друга. Такие разные, но трогательно-любящие. До этого молчавший Чонсон произносит: — Он уже такой большой. Справится ли?.. — в ответ только безмолвный кивок от Чонвона. Таки — их приемный сын, так бесконечно любимый и оберегаемый, должен справится. Еще ни один автомат не показался ему тяжелым, этот, самый тяжелый, тоже не должен. Джей наклоняется к Чонвону, лежащему уже на животе, целует его в шею и в нос. Скрепляя из руки воедино, Пак смотрит на ранку с запекшейся кровью, понимая, что жизнь еще не закончилось. Ни у кого из них. Любить до сломанных костей, украденных колец и невозможных решений, от которых больно. И если надо уйти, то они уйдут. Таки просыпается резко, открывая глаза от неспокойного сна и бешеного бьющегося сердца. Спина и шея взмокли, неприятно липли к пропитавшейся потом простыне. Было раннее утро, в комнате стояла лёгкая прохлада и свежий воздух. Таки решает встать, чтобы попить воды. Стакан находится на маленьком столе, расположившемся в центре темной комнаты. Таки присаживается на колени, недовольно морщась от боли, причиняемой жестким ворсом. Вода, холодная и успокаивающая, смачивает горло, давая сделать спасительный выдох и убрать из легких заставившийся воздух. Недомогание, которое царит сейчас в душе, тревога и волнение — предвестники плохого. Юноша обводит взглядом свою комнату, пока глаза не зацепляются об ярко-синий конверт на столе. Прямо рядом с ним. Тело прошибает дрожь, и Таки готов поклясться, что слышит суетливый стук собственных зубов. Как он сразу не заметил?.. Из-под полуопущенных ресниц он видит, как кончики пальцев сначала нежно оглаживают шершавую бумагу, а потом рвут, доставая оттуда сложенную аккуратно бумажку. Вот оно, объяснение плохого предчувствия. Тоже не сулящее ничего хорошего. Таки может смело сказать, что сейчас его лицо приобрело хмурый оттенок. Буквально: кожа вокруг глаз и переносица потемнели, и только нос приобрел розоватый оттенок. Так было всегда, когда он глубоко погружался в раздумья. Вспоминая родные моменты и держа в руках клочок бумажки, нервный импульс превращается в настоящий ток, юношу пронзает насквозь. Таки знал, что рано или поздно родители уйдут. Они сказали это ему, упрямому и нерадивому подростку, отказывающемуся говорить собственное имя, открывшему только прозвище, когда в хмурый осенний день Чонвон и Джей усыновляли, спасая от серых стен приюта. Таки знал, но продолжал надеется на то, что они не уйдут. Каждый день понемногу думая, что рано или поздно наступит завтра. Он, решаясь развернуть письмо, захлебывается в эмоциях. Дрожащими пальцами, мутным взглядом и совершенно невоспринимающей ничего головой, видит текст, сложенный из аккуратно написанных иероглифов, наверняка принадлежавших Чонвону. Основная мысль заключалась в наставлениях, слышимых Таки не раз за долгое проживание с ними. «Таки. Ты всегда был упрямым. Упрямо шел вперед, не боясь умереть. С огнем в глазах учился всему новому. Так будь упрямым и сейчас, когда мы, тебе, двадцатилетнему непробиваемому парню, передаем автомат. Сейчас не лучшие времена, знай же: нашу банду хотят уничтожить не потому, что мы слабые, а потому, что они сами слабые. Найди своего человека в этом мире и гордо смотри в будущее, держа его за руку. Мы любим тебя. С любовью, от па' и ма'». Последние предложения, Таки готов поклясться, писал Джей. Они вышли кривоватыми и беспечными. В его манере. Он обращает внимание на конверт. Доставая оттуда что-то эфемерное, Таки чуть не ломает крылья бабочке. Она помещается полностью в его ладонь, верещит темным цветом крыльев с полосками белых пятнышек. Таки вдруг вспоминает, как Джей рассказывал, что у их хена была коллекция бабочек, коих он отлавливал собственноручно. Бабочки особо красиво переливались при лунном свете, это юноша понял по блестящим глазам папы. Все они знали этих бабочек наизусть, потому что глаза после долгого тяжелого дня тянулись к ним, дабы отдохнуть и найти спокойствие в мертвых красавицах. Таки плакать не любил. Но — плачет, чувствуя, как жгучие слезинки скатываются по щеке. Прямо на хрупкое крыло.

🌕🌖🌗🌘🌑

Хисын глазами прожигает дыру в стекле. Тяжелая, объемная энтомологическая коробка с бабочками внутри доставляет не неудобство, а расслабленность. Нос и легкие уже забиты пылью донельзя, но уходить из старого гаража, где свой родной домашний красный ковер, непонятные плакаты на стенах, потрескавшиеся от времени стены не хочется. Желание есть и сохраняется, держится на ниточке, заставляющей Ли пересчитывать вновь. Их девять, а было двенадцать. Значит вот-вот скрипучие двери гаража отворятся с режущим шумом, здесь снова станет шумно от ссор и смеха. Стекло наощупь такое гладкое и холодное, а бабочки под ним еще живые, будто еще вчера Хисын любовно расправлял им крылья. Он смотрит на свою фаворитку: пеструю на фоне других, похожую на павлина, гордую в своей красоте, мертвую в своей высушенности. Насекомое приносит воспоминания: когда Хисын был маленьким мальчиком, смышленым для своих лет и безумно спокойным, отец попросил его помочь. Это было обычное явление, заключавшееся в том, чтобы с юных лет мальчиков обучали резать скот. Помогая убирать полусвернувшеюся кровь из грудного отдела Хисын вымазал все руки. Пальчики потом слиплись, сходившаяся комочками кровь на них словно заставляла кожу чесаться. С невымытыми пальцами Ли убежал на поле за домом, где долго рассматривал свои ладони. Он не знал почему — не пытался даже себе объяснить. А потом... на них села бабочка. Хисын знает: он тогда так долго рассматривал ее с блеском в глазах, что упустил момент, когда она решила упорхнуть. Казалось, поймать ее было невозможно, но чей-то розовый сачок поймал. Хисын увидел тогда одного милого мальчика с ямочками и другого — более угрюмого. Они протянули ему ручки, не побоявшись замараться. Ли вздрагивает, когда ему на плечо с характерным хлопком ложится чья-то тяжелая рука. Он оборачивается и видит ямочки и одно угрюмое лицо. Солнце поднимается над горизонтом, ослепляя все вокруг. Сону толкает Ники за спину, чтобы шел быстрее. Они опаздывают! Рики помнил, как истерично завывал старший по этому поводу. Уже утро. Опаздывают. Наконец Ким подмечает лисьим взглядом знакомую железную дверь, еще больше воодушевляясь и сильнее толкая младшего. Останавливаясь подле нее, они переводят дыхание. И все же не решаются открыть. Откроют — значит выйдут из банды, навлекая на себя смерть. Немного колеблясь, Сону толкает ручку, думая все же, что им уже нечего терять. Прошло так много времени, а умереть хотят только здесь и вместе. Ах, это слово вместе. В-м-е-с-т-е. Звук сначала звонкий, потом смягчается, чтобы на глухом стать нежным. На Ники и Сону смотрят все с укором, особенно когда Джей строго припечатывает: — Опоздали. Нишимура поджимает губы в нерешительности, но чувствуя, как Сону берет его руку в свою, приободряется. Пахнет домом, которого им не хватало и чьим-то одеколоном, в глаза забивается пыль. Будто и не было восьми лет. Первым не выдерживает Джейк. Он встает с насиженного места, подбегая к ним и прижимает в крепком объятии. Сону дышит ему в ключицы, а Ники — в плечо. Они чувствуют, что позади их обвивают знакомые руки, до тех пор, пока в душном помещении дышать становится невозможно. Рассаживаясь на диване и креслах, они смотрят друг на друга, впитывая повзрослевшие лица. Никогда и не задумывались о том, что дойдут до этого. Когда совсем стало невыносимо от осознания того, что им придется расстаться, Хисын сказал, что прилетят бабочки, знаменующие их скорую встречу. Они поступили правильно, потому что не были бы теми, кто они сейчас. — Так значит, — Ли начинает медленно, — все мои друзья начали встречаться? Я только один остался? Джейк смущенно кукситься, ощущая руки Сонхуна на своих плечах. — Да, хен, именно так, — говорит Сону, злобно сверкнув глазами куда-то в сторону от Ли. — А я смотрю... Он не договаривает, вскакивает и пролетает мимо всех быстро, усаживаясь Чонвону на колени, руками заблокировав тому спасительные выходы. Ян непонимающим взглядом смотрит на Кима, ухватываясь за талию того. Сону тянется ко рту Чонвона, приближает свое лицо к нему и начинает рассматривать ряд белых зубов, чтобы вынести вердикт: — Зубы, Вон-и, ты подпилил их, — демонстрируя остальным острые передние зубы Яна. — И... кольцо! — убирая со своей талии руку Чонвона, он показывает ее. Джей рядом с ними бросает убийственный взгляд на Рики, а тот лишь пожимает плечами. — Ха-а-а, серьезно, Чонсон-а, вы обручились? — Сонхун прижимает сильнее к себе Джейка, в душе глубоко завидуя. — Х-а-а, серьезно, Сонхун-а, вы начали встречаться? — передразнивает Джей. Чонвон, на ушко шепчет Киму слезть с него, и Сону так и делает, направляясь к Ники, ревниво усадившего его на колени. — Мы обручились неофициально, — Чонвон примирительным тоном успокаивает ауру соперничества между двумя Паками. — Создали банду, стали главарями, а мальчики потребовали, чтобы мы стали супругами. Чонвон помнит это как вчера: при всех их подчиненных Джей протянул ему кольцо. Тогда они долго обнимались и целовались, а ночью обручились. Только вдвоем. С улыбками на губах все рассказывают свои истории. Этот гараж и эти они были созданы для таких моментов. Немного не правильно мыслящие, но нашедшие в газах друг друг понимание. И клубы пыли, стоящие в помещении, и свет солнца при луне заканчиваются, становясь невидимыми. Дружной голосящей компанией они вываливаются из гаража. У кого-то в руках розовая бита с гвоздями, у кого-то — пистолет. У них надежда на сегодняшний вечер. Хисын идет позади всех. Из старого радиоприемника, стоящего на приоткрытом окне, доносятся песни. Ли вспоминает старое доброе прозвище «детки». Становится тепло от летнего ветра. Бабочки-однодневки слышат крик своего сородича и тоже начинают кричать, устремив головы к небу. Бабочки. Летящие на свет, прекрасно знающие, что умрут. Не сегодня, так завтра.