Обрыв

Но — ах! — лишь утро засияло, Угасли милые черты. О, как меня ты целовала, С какой тоской смотрела ты! И. В. Гете. Перевод Н. Заболоцкого.

Ансель не удивился, промолчал. Хотелось улыбнуться, но понял, что это и не обязательно. Сонливость вынуждала его не думать о построении диалога, а о том, как же будет хорошо просто молчать. Шаги были едва слышны, но он все равно почему-то старался шагать тише. Может, боялся порвать совсем тонкие нити чего-то странного, повисшего в пропитанной ночью конструкторской, освещаемой светом одинокой керосиновой лампы, стоящей на столе в окружении чертежей, карандашей и линеек. Теплый свет грел. Далеко не так, как печь, но он нежно гладил кожу, странно согревая откуда-то изнутри, ласкал кисть, забирался под рукав куртки и рубахи, вызывая приятные мурашки… Сонливость растеклась по щекам румянцем, а по ресницам и запястьям — дрожью. Мурашки все будоражили, но теперь не только предплечье, но и шею. Непонятно-щекотно, но все же приятно и легко; щетина не царапала, не раздражала, не дышала алкоголем — нелепой отмазкой. Куртка рухнула на пол, потому что в ней становилось душно и неприятно. Ансель слышал тихое дыхание и едва слышный гул огня в камине и завывания ветра, такие же неважные. Сейчас имеющим хоть какое-то значение казалось это тихое дыхание — Ансель не знал, он так дышал, или же Тристан, да и знать не хотел. Ничего не хотел, как и думать и размышлять. Почему Тристан здесь так поздно? Почему дарит мурашки, совсем легкие поцелуи и свое тихое, сонливое дыхание? Ансель бы спросил, но знал, что получит в ответ либо пристыженное, почти злое молчание вместе с холодом и трезвым пробуждением, либо неловкую иронию, смешки и попытки все замять, отвести тему. Ансель не хотел рвать эти хрупкие нити, напоминающие то самое чувство чего-то, готового вот-вот треснуть. Словно ты вот-вот сорвался с обрыва и ухнул вниз: тело резко изменило траекторию, внутренности скакнули выше, сердце забилось в горло, а сознание умерло на бесконечное мгновение смертельного ужаса. Момент, после которого наступает осознание, и все рвется, накатывает отчаяние и страх смерти и боли. Но все сменится диким восторгом и частым-частым, как истеричная стрелка вариометра, биением сердца, когда ты за что-то ухватишься, поймешь, что падать тебе совсем недолго, или тебя успеет схватить чья-то вовремя оказавшаяся поблизости крепкая рука. Ансель сорвался, но ухватился за эти нити, за это тепло, за эти мурашки, которые ему дарили легкие, чуть щекочущие поцелуи и слегка грубая, но ласковая ладонь, за это тихое, почти кроткое, как бы вопросительное дыхание. Ансель молчал. Сонливость окутывала. Сидеть на бедре мужчины оказалось спокойно, словно это — нечто само собой разумеющееся. Ансель неловко — и вовсе не трусливо — приобнял Тристана за шею, и тот отстранился, взглянул ему в глаза. Ансель подумал, что те в полутьме горели чем-то теплым, огромным, рвущимся наружу, но тщательно сдерживаемым. Вот только чем? Здравым смыслом, сонливостью, неопределенностью? Ансель подумал, что если осторожно протрет кончиком пальца нижнее веко, то увидит, что на пальце остался совсем короткий угольный взмах. Подводит? От природы такие? Хочется коснуться. Кто же научил этой дерзости?.. Сам? Мадам Эр Мада? Мия?.. Нет. Нет, нет, нет… — Прости, — совсем коротко, болезненно нахмурившись, шепнул Тристан, решив, что Анселю неуютно, неудобно, неприятно. Такое простое «прости», словно что-то длинное сломает вообще все, словно краткость — лучшее, что они сейчас могут себе позволить. Краткость и молчание. Поэтому Ансель решил, что глупо будет прекращать все из-за каких-то неуместных мыслей. Поцелуй оказался излишне пылким, возмутительным, заставившим хрупкие нити опасно натянуться… Он должен был попросить разрешения, удостовериться, что все в порядке… Он вообще не должен целовать первым!.. «А кто из вас должен?» Никто. Из них и друг к другу — никто. Так нельзя, нельзя по массе причин, начиная от того, что они оба — джентельмены, и заканчивая простой изменой, но это происходит. Ансель подумал, что нити вновь спокойно обвисли, продолжая обволакивать, когда Тристан тихо ответил, продолжая исследовать его ладонями так, как Ансель сам не посмел бы изучать ни одну даму. Да они и не дамы. Джентельмены. Свободные, утопающие в сонливости и хрупком молчании, которое так легко нарушить и сломать… Оба не хотели ничего обсуждать, решать, говорить, думать, взвешивать. Уходили от ответственности. Да, трусливо прятались от своих же сердец. И, будучи в бегах, предпочли обрыв простым словам — и, падая, ухватились друг за друга, ожидая каких-то решений и слов, не зная, что их ждет там, внизу, сколько они будут падать. Или, может, вот-вот их встретит земля, раздробив черепа и вывернув ребра, которые пронзят их тела насквозь? Неважно. Главное, что они ухватились. И испытывают восторг. Пускай и фальшивый, ведь никто их не спасет, кроме них самих. — Тристан?.. Почти испуганное, отчаянное, смирившееся: — Да?.. Тихое-тихое, жалкое: — Нет. Ничего. Все останется здесь. Потухнет керасиновая лампа — потухнут и эти мгновения, и они будут вынуждены все прятать и скрывать, надеяться, что это ни на что и не повлияло. Бояться, что попусту привыкли, и все стало серым, без привкуса.