а здесь красиво, как и раньше

Так давно я не был здесь, Джисон. Как только исполнилось восемнадцать, закончил школу в этой, как мне казалось раньше, дыре — я сразу уехал отсюда. Сначала в Сеул, потом вообще свалил в Японию, а дальше США: Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Калифорния, но больше мне понравилась Европа. В Германии я попробовал, наверное, все сорта пива, в Венеции случайно упал в канал, а Париж. каждая его улочка была наполнена твоими глупыми, розовыми мечтами об этом городе романтики. И нигде не чувствовал себя дома. Что такое дом? Где ты родился? (дыра) Жил? (много где) Где тебе было комфортно? (сложный вопрос, знаешь ли) Место, куда ты бы пригласил всех своих друзей? (они готовы прилететь в любой город, если у меня есть выпивка) Но приехал я в свою «дыру». Родной, маленький, Богом забытый городишко. Я всё не ехал, всё откладывал. Но больше нельзя. У меня ведь родители ещё есть. Я о них не забыл, честно. В восемнадцать было всё равно, а двадцать начал скучать, в 27 стал забывать лицо матери. твоё лицо тоже, если честно. Поэтому всё. Теперь я здесь. Приехал поздно вечером, позвонить мне некому, поэтому прогуляюсь-ка я, пока никто меня случайно не встретил. Мост был такой знакомый, прежний, точно я его видел вчера. Всё прочее старо, провинциально, не более. В Париже, — знал бы ты, Джисон, — ночи сырые, тёмные, приукрашенные пустыми кафешками, — разрушились бы твои грёзы. Впереди стоит больница, а чуть дальше сад. Боже, какое было счастье! Это во время ночного пожара, ты выбежал из здания, и мы скрылись в темноте зелени, там мы и поцеловались впервые, думаю адреналина от страха (пожара или наших действий?) в тебе было много. Я шёл — большой месяц тоже шёл, катясь в черноте ветвей. У тебя тоже когда-то были чёрные волосы, брови, глаза. (даже глаза, помнится мне, потускнели от твоего недуга) Всё в этом городе оставалось таким же скучным, как и десятки лет назад, но нет у меня больше такого отвращения. Ночь. Почти такая же как и тогда. Только та была в начале сентября, когда всё пахнет яблоками и теплом. И всё-таки я дошёл до вашего дома. Он не изменился, но тем страшнее увидать его. Какие-то чужие, новые люди живут в твоём доме теперь. Твой отец, твоя мать, твоя «ба» — все пережили тебя, Джисон, молодого, но все же умерли. Да и у меня все умерли, нет, не родители, друзья, которые были уверены, что конца жизни не будет, но всё протекло и прекратилось на моих глазах, — так быстро и опять на моих глазах! И я сел на скамейку у какого-то магазина и стал вспоминать о наших далёких временах: твои пушистые тёмные волосы, лёгкий загар, уверенный взгляд. Это было начало нашей влюблённости, время ничем не испорченного счастья, близости, доверчивости, нежности и радости… Есть что-то совсем милое в тёплых ночах корейских маленьких городков. И вот в такую ночь, в тот поздний час, когда я сбежал из дома, ты ждал меня в том самом саду. С восторгом я я встречал тебя, с каждым разом всё более испуганными глазами ты пытался улыбнуться мне. И мы сидели, сидели о болтали о какой-то чепухе, о стихах, в которых я ничего не понимал, о танцах — моей страсти, о смерти тоже, мы ведь приняли её как должное… о Париже. Одной рукой я обнимал тебя, слыша стук твоего сердца, другой держал твою слабеющую руку, пытаясь понять, что тревожит тебя, который уже день. Когда я глядел вправо, я видел, как высоко сияет луна. Когда глядел влево, скучающую школу. А потом мельком взглянул на тебя, на слезу катящуюся по твоей щеке. Мы дошли до окна твоей палаты, и я сказал: — Если есть загробная жизнь, мы обязательно встретимся в ней. Веришь? Думаю, там не так темно, как все думают, и… — мои возбужденные лепеты были прерваны. — Я не хочу умирать.! Я боюсь! Я очень боюсь, Минхо! Мне показалось, что меня стошнит, сразу стало так холодно и. Страшно. Но ведь это ты ждал смерть, как свою давнюю подругу, как должное и романтичное. И я пошёл — взглянуть, чтобы завтра уйти уже навсегда. Дорога была мне знакома. По Вишнёвой улице прямо, как бы в другой город в городе. В город мёртвых. Дует ветерок, и несут навстречу открытый гроб, семья уже выплакала своё. Так несли и тебя. Я снял кепку. Как холодно вдруг стало без неё! В самом конце одиноко стоял всеми забытый камень. А луна всё такая же сияющая, но немая и неподвижная.