Если бы ты мог...

— Эй, Занзас… Если бы ты мог что-то изменить… Ты бы это сделал? — Реборн спрашивает приглушенным, мрачным голосом. И смотрит пронзительно своими пустыми глазами, по которым читать могла когда-то только Дечимо.       Скайрини хмыкает на его вопрос, делая несколько щедрых глотков из бутылки виски, прежде чем запрокинуть голову на подлокотник кресла и обдумать вопрос, уставившись в белый потолок. Мысли отдаются чем-то горячим и тяжелым в груди, похожим и не похожим на боль. Киллер в кресле напротив сидит тихо, не мешая размышлять. Его вообще легко игнорировать, так тихо и меланхолично тот ведет себя с похорон. Только выделяется, как и всегда.       В черном костюме со шляпой дурацкой, желтой рубашкой и хамелеоном, он выглядит чужеродно в светлом кабинете Донны Вонголы. С бледными бежево-золотыми стенами, вставками дерева теплых оттенков и красными шторами глубокого винного цвета, так хорошо сочетающимися с обивкой кресел и ковром… Реборн выделяется всегда. Его резкие движения, длинные конечности, похожие на лапы особенно мерзкого паука, и яд в его голосе. Сложно понять, как она могла его терпеть.       Скорбь ударяет резко, как и всегда. Бьет под дых, отчего Занзас закрывает глаза, сцепляет зубы и почти против воли рисует на обратной стороне век образ Тсунаеши. Бледная кожа с почти незаметным загаром, каштановые волосы, пушистые и легкие, собранные на затылке заколкой, чтобы не лезли в глаза… В легком платье темного фиолетового цвета, с золотым гарнитуром с аметистами, который он когда-то ей подарил, и мягким взглядом янтарных глаз.       Ее губы шевелятся, будто она что-то пытается ему сказать. Пытается его успокоить… Много лет она действительно делала это, всегда оказываясь рядом, когда было нужно… Клала руку на плечо, сжимала осторожно пальцы своими. Занзас легко может представить, как звучит ее ровный и строгий голос. Что бы она, интересно, сказала?.. Впрочем, над этим думать тоже не нужно. Он наперед знает все ее слова и увещевания. И все равно всегда ведется…         Дечимо Вонгола перед его глазами — это женщина, которой Тсунаеши стала спустя много десятилетий тяжелой, жестокой и все еще немного счастливой жизни. Женщина, которой пришлось пройти через это, чтобы сделать мир лучше…       Которой, возможно, пришлось взять на себя и его, Занзаса, проблемы. За это он хотел бы извиниться перед ней. В первый и последний раз.       Скайрини пытается представить, какой была бы Тсунаеши без всего этого. Без ярма на шее, без Реборна… Без ее сумасшедших Хранителей, каждый второй день устраивающих переполох. Какой она была бы без Варии, без Девятого и Альянса… Без него — тоже. Он может уловить только нечеткий, смутный образ. Образ мягкой, незаметной женщины с теплыми глазами и ласковыми улыбками. В одежде пастельных цветов… Она наверняка проводила бы большую часть времени за домашним хозяйством, рано выйдя замуж. Возилась бы с детьми, да хлопотала на кухне, как Савада Нана когда-то. Возможно, она была бы счастливее?..         Занзас думает об этом, а потом хмыкает. Потому что несмотря ни на что… Он не променял бы свою Тсунаеши ни на кого в целом мире. Он не отказался бы от нее даже если бы это сделало ее счастливее.       Тсунаеши прожила эту жизнь с ним. С ними всеми. Они вместе сражались в каждой битве и вместе оплакивали умерших. Поэтому теперь Занзас знает ее едва ли не лучше всех других людей мира. Он знает, как Савада склоняет голову к плечу, хмуря брови, когда от усталости буквы расплываются перед глазами, и она не понимает ни слова из контрактов на ее столе. Он знает, что Дечимо ненавидит званные вечера, но обожает танцевать. Что она любит сухое красное вино и глинтвейн, но в любое другое время ее буквально тошнит от гвоздики… Скайрини медленно вдыхает и выдыхает. Он знает, что на ее любимой блузке пятно чуть выше левой манжеты от того раза, когда еще маленькая Викки схватила мамочку грязной от красок рукой. Что она скучает по совместным тихим завтракам из того времени, когда Гокудера еще не женился и жил в резиденции. Они оба сидели тогда все еще полуспящие за столом со свежим кофе и булочками, опираясь друг на друга плечами. И почти всегда молчали, потому что сил не было ни на что.       Перечислять можно еще много. Вряд ли сама Тсунаеши знает о себе все эти мелочи. Но что Занзас знает лучше всего, так это то, что сама Тсунаеши не отказалась бы от своей жизни и за десять более счастливых и легких. Потому что свою семью, свою любовь и все свое время они отвоевали у мира своими руками. Построили сами на крови пролитой Вонголой.       Маленькая девочка Тсуна боялась своего будущего. Но Дечимо прошла сквозь него с высоко поднятой головой и гордилась тем, чего достигла. И она лично убила бы любого, кто предложил бы ей отмотать все назад.       Он прослеживает глазами рамки с фотографиями, стоящие на каминной полке. Почти против воли губы поднимаются в теплой, все еще немного горькой улыбке, все же он тоже размяк.       На некоторых Тсунаеши еще совсем юная… С Хранителями и друзьями. С Бьякураном и Юни. На них все улыбаются и смеются. Нередко это забавные, странные кадры.       Есть фотографии, где ей за сорок. Она строгая и уверенная в себе, затянутая в деловой костюм и с тугой прической, которую ненавидела…       Фотографии со свадьбы нет. Занзас — один из немногих — знает, что на самом деле фотографа, приглашенного снимать на это мероприятия не уволили внезапно, как вежливо уведомил гостей Гокудера, а закопали под розовыми кустами после попытки заложить бомбу. Другого фотографа пригласить не успели, а гостей заранее «вежливо» попросили не снимать.       Тот вечер он все равно помнит. Савада была действительно красива в кремово-белом платье с расшитым золотой вышивкой лифом…       Есть еще фотографии. Сладкие и печальные из-за столь стремительно бегущего времени. Вот на одной Тсунаеши держит на руках первенца, измученная и усталая после многих часов родов. На второй Занзас хмурит измазанное красками лицо, держа почти на вытянутых руках весело смеющуюся Викторию, грязную с ног до головы.       Одна из его любимых — та, где они с Тсунаеши вместе. У них серебрящиеся от седины волосы. Савада свои все также собирала, и длинные пряди, каштановые и немного рыжие, но будто подернувшиеся инием, каждый раз заставляли Скайрини удивляться, действительно ли прошло столько времени. У него тогда были только седые виски. Их лица тоже испещрили морщины. Еще не слишком глубокие, но явно указывающие на возраст. В тот день их сфотографировала малышка Юнианна, сказав, что давно не видела их такими расслабленными.       Наконец, над камином висит семейный портрет. Сын. Две дочери… Тсунаеши со светом и любовью в глазах. Франциско рядом с ее креслом. На ногах. Со светом в материнских глазах и темными, почти черными волосами. Виктория и Юнианна, такие разные в мелочах, и такие одинаковые в том, что важно. Наклоняющие голову и улыбающиеся точно, как мать.         Занзас открывает рот, чтобы ответить. Дверь в кабинет открывается. Виктория заглядывает со слабой улыбкой и немного красными глазами. — Папа, вы скоро закончите? — Она говорит мягко. Улыбается. Возможно, будь Занзас немного менее реалистичным человеком, он увидел бы в ее каштановых волосах и светлых глазах ее мать. — Мы скоро выйдем, Викки, — Отвечает он, не забывая улыбнуться. Он и правда должен скоро уйти. В конце концов, ему нужно поддержать нового Дона… Скайрини поворачивается к Аркобалено Солнца, все также молча смотрящему в пустоту. — Нет, Реборн. Я бы ничего не стал менять в своей жизни, — Проговаривает он ровно, одним махом допивая виски и поднимаясь с места.