Переворот

      Небо темное, вечернее, усыпанное невидимыми здесь в городе звездами; не то что в мире мертвых, где каждая звезда искрится на ночном небе, словно новогодний фейерверк, на который собираются поглазеть дети из ближайших районов Руконгая, прибегая к усадьбе Куукаку. Звезды в мире мертвых — тысячи свитков вложенного в них смысла, может даже надуманного, но такого священного и хранимого бережно поколениями. Знаки, под которыми рождаются наследники Великих Домов. По ним предсказывают судьбу каждого благородного ребенка, и астрологи тщательно выверяют сочетаемость цифр. Ишшин когда-то тоже был рожден под одной из таких звезд. Тоже когда-то собрались ученые мужи под крышей их поместья, высчитывали судьбу маленького черноволосого мальчика и пророчили, пророчили. Ичиго он судьбу уже высчитывал сам — забытая традиция в мире живых, и астрологи все давно почили, обживая маленькие домики районов Готея. Когда-то он прижимал к себе драгоценного ребенка с янтарными волосами на маленькой макушке и высчитывал, под какой звездой родился его сын. Комкал бумажки от нехватки опыта и принимался снова, подбирал с любовью имя и благодарил небеса за дитя его крови — сильное, здоровое и которое будет так любимо…       Должно было быть любимо.       Семь часов — время ужина в их семье. Слабая ниточка контроля и заботы, потому что больше ничего он не просил, не смел, и большего он предпринять не мог и боялся. Эта иллюзия заботы — боль и тихое утешение. Еще один вечер и еще один — день жизни его сына. Семейный шумный ужин, и пусть даже весело не было и Ичиго с каждым годом становился все серьезнее и серьезнее, мрачнее, Ишшин старался изо всех сил разрядить атмосферу, как бы глупо это ни выглядело. Он не знал, когда прервутся эти дни, не знал, когда растянувшаяся на годы агония — ожидание потери, прервется, вспыхнет тысячей игл ненависти к самому себе. Потому что не уберег, потому что не спас, потому что обрек, потому что отказался, потому что боялся любить.       Потому что знал, что ребенок умрет.       Он считал это неизбежным, но вот неизбежное настало. Все. И его ребенок перед ним. Сидит на расстоянии не больше десяти метров. Живой. Ичиго, а не кровожадная безумная тварь, одержимая только инстинктами разрушения и голодом.       Давно перевалило за семь часов. И время ужина прошло, и девочки, наверное, сейчас волновались об отце, сидя на кухне в одиночестве. Об отце, но не о заботливом, всегда самостоятельном старшем брате. Потому что кто бы переживал о том, о ком не привык волноваться и не волновался?       Нить порвалась.       Ишшин не знает человека, одетого в белое, гордо и с прямой спиной сидящего напротив его сына, внимательно слушающего сбивчивую речь ребенка — но реацу, похожую на силу его жены, шинигами чувствует отчетливо, видит вьющуюся к небу ленту и сжимает изо всех сил кулаки. А сама сила Ичиго, яркая что мощный поток, также вьется вверх и также искрится, но не красным, или даже белым, а матово-черным с золотыми проблесками, мелькающими тут и там.       Сила Ишшину незнакома. И незнание — его просчет, его недосмотр, пренебрежение, закрытые глаза в момент нужды Ичиго и отведенный взгляд. Как давно нашли квинси его сына? И как долго они продолжали уводить его все дальше и дальше от семьи? Что они говорили ему и что рассказывали? И когда клинок сына обернется против отца?       На секунду, на мгновение все внутри замерзает, сковывает его осколками, острыми и безжалостными, страх, и он с ужасом думает: «отца»? Отец ли он для Ичиго? Для сына, оставленного в одиночестве после смерти матери? Когда ребенок перестал быть ребенком, когда он взвалил на свои юные плечи заботы, которые должны были нести родители? И когда сын перестал улыбаться, приходя домой, и когда перестал плакать, и когда научился молчать? Как давно они говорили, как давно сын спрашивал его о чем-то и когда он в последний раз подходил со своими проблемами? Да, благодарность и гордость за самостоятельность всегда грели Ишшину душу, потому что он знал, насколько зрел разум его ребенка по сравнению со сверстниками. Но сколько он упустил, упиваясь этими чувствами?       Ишшин не знал ответа ни на один вопрос, но он собирался узнать. Он хотел знать, что упустил. Сейчас. Реацу у него все ещё почти не было — медленно она, капля за каплей, восстанавливала бушующую огненную мощь, бурлившую когда-то в его венах, и пока он просто напоминал очень сильного смертного. И он сжимал этот объем изо всех сил, сдавливал бурлящую лаву, тушил и обращал в холодные, молчаливые валуны, даже отдаленно не напоминающие взрывную мощь. Шаг за шагом подходил к освещенной холодным светом скамейке и вслушивался. Он должен был знать.       Ичиго что-то говорил, взволнованно жестикулировал руками и, кажется, был готов просто сорваться… на плач. Впервые за годы Куросаки-старший видел его таким: кажется, ребенок держался из последних сил и с ужасом смотрел на мужчину с длинными светлыми волосами напротив. А тот внимательно слушал. Ичиго напоминал то дитя, каким его когда-то помнил Ишшин после смерти матери. На секунду голос юноши словно оборвался, и Ишшин, подобравшись еще ближе, услышал: — Я не мог… я просто не мог, эти, — голос снова замер, — звезды! Я не!..       Мужчина лишь прикрыл веки, твердо взял Ичиго за плечи в успокаивающем жесте, заглянул в глаза и просто сказал перепуганному ребенку: — Я знаю, — голос его звучал мягко, — знаю, я горжусь тобой.       В этом простом жесте и в этом взгляде было столько тепла, столько заботы, гордости — гордости, испытываемой отцом за своего ребенка, что Ишшин замер, чувствуя себя лишним, чувствуя, что его не должно быть в этом месте и в это время. Потому что когда он так смотрел на сына? Произносил ли он эти слова? На секунду ему показалось, что у него отобрали место отца, которым он должен быть.       «Или ты просто отдал его?» — рассмеялся во внутреннем мире Энгецу, и шинигами просто захотелось закрыть уши руками.       «Заткнись, — тихо прошипел он про себя. — Заткнись!»       Но меч уже затих, покачав головой. Он скрылся среди лавовых потоков, все еще бурлящих под холодной породой.       Сейчас и здесь делать ему было нечего. Что он мог сделать против мощи незнакомца и что он мог сказать сыну. Как мог объяснить? Имел ли он право объяснять? Ишшин, выбираясь из-за куста снова на мощенную дорожку с другой стороны, обернувшись увидел, как на него смотрят холодные зеленые глаза незнакомца. Взгляд был наполнен презрением.

*

      За ними наблюдали. И Ичиго, не заметивший этого еще из-за своей неопытности, все продолжал и продолжал говорить, а Юграм продолжал слушать. Он не мог встать и просто прервать, напугать ребенка, потому что, замолкнув, тот бы уже не продолжил свой сбивчивый рассказ, поэтому он просто сидел и внимал каждому слову. И ребенок с каждой фразой казался напуганным все больше и больше.       Человек, наблюдавший за ними, приближался. Медленно он подходил к ним, сворачивал свою небольшую, но пылающую горячим пламенем силу, пока не остановился в паре шагов. Он встал рядом с раскидистым деревом, вслушиваясь в каждое слово и всматриваясь в каждый жест, прожигая яростным взглядом Юграма.       Куросаки Ишшин ненавидел его. Однако спустя годы, вместо того, чтобы встать и что-то сказать, сделать шаг вперед, он снова сделал один назад.       И Юграм Хашвальт презирал его — презирал отца, бросившего своего ребенка.

***

      Вечер тихо наступает; тени медленно укрывают каждый миллиметр земли черной холодной пеленой, зажигаются фонари, и люди волной накрывают улицы, торопясь домой. Некоторые спешат, некоторые медленно прогуливаются и любуются видами вечернего города.       Ичиго идет ровным шагом к парку и к давно знакомой ему скамейке, наблюдает за тем, как зажигаются фонари, освещая холодным светом землю и деревья, будто окунают листья в серебро. Ему не по себе — этот разговор будет непростой, и в голове набатом бьются и бьются слова Зангецу. Они подрывают доверие, которое строилось годами, они поднимают наверх все сомнения, которые когда-либо преследовали его, и заставляют снова и снова обдумывать все сказанное его почти-отцом.       Но он должен услышать ответы, должен узнать, насколько искренней была забота, или все — все было ради переворота и ради избавления от тирана. Насколько было важно Юграму его мнение и его будущее, или все было поставлено на чашу весов ради одного единственного удара в сердце Яхве в будущем — ради вспышки восстания и переворота в Империи.       Считает ли Юграм его сыном, как считает Ичиго Юграма отцом? И что было бы с жизнью Ичиго, когда переворот бы состоялся? Забрали бы его в Империю, как пророчил ему Меч? Оторвали бы его от смертной жизни и оборвали бы цепь его души?       Он уже издалека видит белые одежды Хашвальта, а, садясь напротив, видит и едва нахмуренные брови и взгляд, полный тревоги. На секунду на душе становится легче, но тут же снова ледяным водопадом на него обрушиваются слова из глубины сознания: «Он воображает себя родителем, но родитель ли он?» — Ты в порядке? — тихо спрашивает его Грандмастер.       Ичиго устало трет переносицу. Каждое слово Юграма пропитано тревогой. Он чувствует, как человек напротив него переживает, и знает, что, спроси он что напрямую, отдай приказ, он узнает все. Но он боится знать, боится услышать, что все это время Грандмастеру нужен был просто наследник. В последнее время все путается, становится слишком сложным, и Ичиго лишь пятнадцать. Он не умудренный годами старец. Занпакто часть души — так лжет ли ему его душа, или же просто поднимает все сомнения и страхи, живущие там?       Ичиго не признает этого, Ичиго отрицает это, но он жил без отца последние шесть лет своей жизни. Он взрослел сам, он защищал своих сестер и учился о них заботиться, решал свои проблемы тоже; и страх, что даже эта семья, обретенная, некровная, но так нужная, исчезнет и окажется лишь миражом, подсознательно питает его сомнения.       Он кивает и внезапно даже для самого себя, не успев все толком обдумать, задает вопрос. Чтобы не было путей отступления. — Когда все закончится, — он замолкает, — когда переворот состоится и Яхве будет свергнут, что будет со мной?       Желтым сиянием золотится полоса света в небе — последние лучи заходящего солнца, последняя искра тепла в этот день. И этот блеклый, едва пробивающийся сквозь облака и вечернюю тьму свет уже не освещает ни клочка земли, ни, тем более, их лиц. Только холодный белый свет фонарей сверкает и искрится льдом над их головами. Юграм чуть наклоняет голову в сторону, серебром кажутся его волосы, на секунду в его взгляде читается непонимание, но он твердо отвечает: — Ваше Высочество займет престол.       Ичиго снова кивает и молчит — он не знает, как спросить, не знает, как сказать. В нем столько сомнений и в руках, кажется, до сих пор лежат осколки меча. — А жизнь? Моя смертная жизнь? — тихо спрашивает он.       Невыносимо хочется посмотреть на собственное солнечное сплетение, где была дыра пустого, где звенья цепи пожирали сами себя и укорачивали его жизнь. В ушах звенит треск от лезвия топора, когда он разрубал эту самую цепь, и Ичиго наконец снова поднимает взгляд и смотрит прямо на Юграма.       Что он ответит? Что выберет? Сейчас нет приказа, и золото не сковывает душу Грандмастера, заставляя того повиноваться каждому слову Наследника.       Хашвальт молчит, долго подбирает слова, тоже трет переносицу и спрашивает: — Ты говоришь о том, что было бы, будь твоя цепь души цела, или о настоящем?       «О настоящем» — это слово меняет сразу столько. Будто ледяной дождь окатывает его, и небо разверзается над ним, посылая тысячу молний. Каждый раз, каждый раз слышать о своей смерти так грустно, больно и страшно. Потому что никто не заметил. Даже он сам пропустил это, закрыл глаза и замер в отрицании. — Я говорю обо всем сразу. — Ичиго упрямо наклоняет голову вперед. — Мой занпакто говорит, что я мертв. Он говорит, что вы забрали бы меня, будь я даже жив. Юграм, — юноша смотрит прямо в зеленые глаза отца, — я мертв? — Да, — просто говорит Грандмастер. — Я бы не забрал тебя в Империю, будь ты жив.       На секунду становится холодно-холодно и так же, как и раньше, хочется отрицать все, но Юграм — не врет. Ичиго мертв. И Юграм действительно заботится о нем, давая шанс на жизнь. На жизнь, которой уже у него нет. Квинси молчит, делает глубокий вдох и продолжает: — Я думаю, что если бы ты не захотел быть Императором… я думаю, что, если ты не хочешь быть следующим монархом, мы можем что-то придумать. — Он качает головой. — Всегда можно найти решение. Ты — ребенок, которого я воспитал, ты сын для меня во всем, кроме крови, и для меня ты семья.       Это облегчение. Как после прибоя настает затишье, так и для него эти слова приносят покой. Ему надо было это услышать. Ему нужно было это знать, и Ичиго просто прерывисто кивает, потому что Юграм не будет врать ему. Он может, но Ичиго чувствует, что сейчас он ему не врет. Он делает такой же прерывистый вздох и внезапно говорит совсем о другом. Невпопад, просто говорит, потому что чувствует, что в такую минуту не следует молчать, надо говорить, нельзя погружаться в эмоции и позволять им топить себя с головой — просто потому что скоро он уйдет в Готей. И может, даже не вернется. Он хочет пообещать, что обязательно снова ступит на землю мира живых, но в последний раз его уверенность обернулась прахом безнадежности и пеплом в легких.       И Юграм должен об этом знать. Ему просто нужно с чего-то начать говорить. — Занпакто, такая странная вещь, — он снова вздыхает, пытается пошутить, — говорят, что они часть души, но моя будто знает больше меня.       Юграм вместо того, чтобы улыбнуться, внезапно хмурится: сомнение четко читается в его взгляде и он какое-то время задумчиво молчит. Ичиго это тревожит, и то, что должно было звучать, как шутка, ей уже не кажется. — Начни неспеша, — просит Юграм, — с самого начала.       И он начинает: рассказывает про шинигами, пришедших за Рукией, про ту неуклюжую битву, про почти смерть и дождь, капли которого разбивались о землю, смешиваясь с его кровью. Он рассказывает про сумасшедшего шинигами-торговца, про тренировки, во время которых снова чуть не умер, и про звезды. Про мириады звезд в необъятных небесах и про тени, которые могли навсегда забирать души, оказавшиеся в их власти. Про пустоту и про коробки с лентами, на которые рассыпались небоскребы, словно дождь в тот день. Он говорит про меч, который знал все его сомнения, который делился советами и обещал поддержку. Юноша не вдается в подробности — это он предпочитает сохранить в секрете, как то о чем должен знать только он. Ужасно неправильным ему кажется передавать каждое произнесенное Зангецу слово. Потому что рассказать о том, что однажды и ему придется воспользоваться силой правителя, он не может. Ичиго прерывается, горло кажется снова будто забитым пеплом. — Я горжусь тобой, — говорит ему Юграм, беря его за плечи, — горжусь, что ты выжил.       Он не говорит, что Ичиго поступил правильно. Каждый из них предпочитает хранить при себе свои мысли о бесконечных мириадах звезд, сверкающих в небесах. Об обреченных звездах.       Ичиго, прерывисто кивая, наконец продолжает долгий и сложный рассказ о дне, когда чуть не умер: — Меч очень помог мне, сказал свое имя, многое объяснил и многое сказал…       Юграм качает головой. Он озвучивает мысли, долгое время терзавщие Ичиго. И эти слова кажутся новым витком зарождающегося хаоса. Будто буря, ураган, который только начинается, и ветра сталкиваются, сражаются друг с другом, начинается бесконечный танец-битва и ураган становится сильнее, снося дома и целые поселения. Ичиго кажется, что вот-вот полетят ближайшие крыши, взлетит вверх черепица и раздадутся первые крики.       Что будет, когда настанет апогей всего этого? — Однако это невозможно. — Квинси хмурится. — Шинигами и его занпакто это одна душа, он не мог тебе объяснить того, чего ты не знал. — Внезапно будто какая-то мысль поражает его, и он прикрывает веки, спрашивая: — Ичиго, как выглядел твой меч?       Холодный свет, под которым серебрились листья, мигает и на секунду гаснет, тьма ослепляет их всего на мгновение, а снова вспыхнувший свет поражает. Мигают фонари в округе, и кажется, что огонек света — всполох электричества, будто блуждающая душа, бежит от чего-то. — Он был довольно стар, — на секунду Ичиго замолкает, — я имею ввиду, что ему казалось далеко за сорок. — Не такой уж и большой возраст, — качает головой Юграм. Ичиго нахмурился, взглянул на почти-отца и отрицательно мотнул головой. Кажется, он на секунду забыл, что говорит с одним из бессмертных правителей мира мертвых. — Возможно, по меркам бессмертных, но я говорю об обычном человеке. — Ичиго ерошит волосы — они чуть отросли и теперь не так сильно топорщатся. — Волосы у него были длинные и темные, чуть волнистые, темные одеяния, и взгляд такой пронзительный, и глаза… — Алые, — тихо заканчивает за него квинси.       Что-то тревожное, появившееся в образе Ичиго, не дает Юграму покоя, и теперь он понимает. Из-за волос, ставших чуть длиннее, черты лица юноши чуть смягчились и сам Ичиго стал немного напоминать изображения молодого Императора на портерах, с тогда еще короткими, но чуть вьющимися темными волосами, прямой линией носа и голубыми глазами — не алыми, показывающими, сколько крови было пролито им.       Ичиго лишь кивает, смотря на встревоженного Юграма, который складывает руки в замок и чуть наклоняет вперед голову в раздумье. Тот еще молчит так какое-то время, прежде чем вздохнуть и наконец промолвить: — Я не думаю, что это был твой меч. — Квинси замолкает. — Возможно, он притворился им, поглотил, занял его место, но образ, который ты описал, принадлежит Императору.       Эта фраза прозвучала так ровно, даже почти спокойно, несмотря на встревоженный вид Грандмастера, что на секунду Ичиго кажется, что ему послышалось, что произнесенное человеком напротив него лишь галлюцинация. Тревога сдавливает его грудь, в голове внезапно становится пусто, и лишь какой-то страшный и жуткий холод разливается по венам, будто по ним бежит жидкий азот, и сам он, Ичиго, вот-вот стукни по нему, сейчас разобьется на тысячи осколков.       Но он не разбивается, и в голове внезапно становится ясно. Мир идет, и он вынужден идти вместе с ним. Он видел образ так называемого «отца», того, кому по словам Юграма, он обязан рождением своей души. Он видел образ еще одной переменной этого мира, которой не должно существовать. — Но где же тогда меч? — хрипло спрашивает юноша. — И почему этот… человек знал его имя? И… — он внезапно пристально смотрит на Юграма, вспоминая все предостережения, — почему он беспокоился обо мне.       Противоречие снова вспыхивает в нем. Недоверие порождает недоверие. Слова каждого вносили раздор, и на секунду ему кажется, что он остался совершенно один, в темной кромешной пустоте с голосами, которые звали его в абсолютно разные стороны. Мог ли он в этом мире верить кому-то? Должен ли он верить кому-то, кроме себя? — Я не знаю, — Грандмастер качает головой, — лицемерие или обман. — Он твердо смотрит на Ичиго. — Но ты можешь материализовать его. Я думаю, что если он воплощение твоей силы, часть души правителя, реацу квинси, то это возможно. Мы узнаем, в чем его план насчет…       Отчуждение снова вспыхивает в Ичиго с новой силой: к себе, к Юграму, к Урахаре, к отцу, который за всю его жизнь ничего ему не говорил, к Рукии, которая пусть и спасла его, но все равно так и ушла, ничего не раскрыв, оставив с вопросами — пусть и защитила его, но постаралась, чтобы он никогда ничего не узнал. Неведение — самый страшный яд для разума.       И казалось, что все накопившиеся вопросы разъедают его разум сейчас, медленно, будто звенья цепи, снова пожирают друг друга.       Внезапно Юграм замолкает, касается рукой виска встревоженно и даже испуганно глядит на Ичиго. Свет фонарей снова мигает и воздух, кажется, замирает, холод окутывает их. Листва, ранее посеребренная лишь светом, покрыта инеем, который сверкает тысячами холодных звезд под светом фонарей. Тех самых звезд. — Довольно, — раздается позади Ичиго знакомый ему голос, — пора все прояснить.       Мужчина в темных одеяниях, отливающих багровым, стоит рядом с ними. Его глаза алые, точно как и помнит Ичиго, выражение лица холодное и похожее на безмятежную гладь озера, не отражающую ничего. На секунду, всего на мгновение, Юграму кажется, что в этих знакомых глазах вспыхивает тепло, стоит образу Императора только взглянуть на сына, но тут же обращенный на Грандмастера взор сковывает холодом. — Видимо, мы оба, — он чуть наклоняет голову, — искренне заботимся о благополучии и выживании ребенка и хотим, чтобы он выжил и жил. — Ваше Величество, — сдержанно начинает Юграм, не отрывая взгляда от чуть более молодого образа правителя, — я не могу быть уверен в ваших словах.       Ичиго же хмурится, переводит взгляд от одного к другому и спрашивает: — Где же тогда занпакто? — С тобой, — кивает Яхве, усаживаясь рядом с Ичиго и игнорируя слова Юграма, — просто до сих пор не оправился от печатей. — Ваших? — упрямо спрашивает Ичиго, чуть отодвигаясь. — Чужих, — кратко отвечает Яхве, держа в ладонях маленькую звездочку, сверкающую что луна на небосводе. — Зангецу, как я, часть твоих сил, но еще я часть души твоего родителя, твой отец. И я выбрал твою сторону, а не его.       Юграм встает, его рука лежит на рукояти цвайхандера и он мрачно смотрит на Императора, его взгляд полон решимости: — Однако невозможно понять, лжете вы или нет.       Наконец Яхве обращает внимание на Грандмастера; его взгляд холоден и слова, будто свист стрел, со всей силы натянутых на тетиву: — Однако пока это ты подверг Ичиго большей опасности втянув в этот переворот.       Темная фигура встает, смотря на Грандмастера, и холодно заканчивает: — И невозможно понять, кто из нас лжет больше.

***

      Ночь темна. Беззвездная ныне в мире смертных и мертвая. Тишина накрывает, и кажется, что ты находишься в вакууме. Однако это не так: если прислушаться, где-то вдалеке едут машины и шелестят шины по асфальту, через пару переулков, там, где заканчивается спальный район, шумят и гуляют люди, отдыхая от рабочего дня, гремит музыка и громко звенят автоматы, когда в них засыпают монеты, сверкают вывески и жизнь, яркая, буйная и неудержимая, проходит стороной.       А совсем близко, в тишине, через пару дверей спят дочери, укрытые одеялами и прижимающее к себе игрушки или подталкивающие подушку поглубже под голову, тикают будильники, и выглажена школьная форма для завтрашнего очередного учебного дня. Девочки ни о чем не подозревают.       Вернулся домой и сын пару часов назад, спокойно и задумчиво он посмотрел на отца, кажется, будто хотел подойти и спросить что-то; нахмурились его брови, взгляд на мгновение стал мрачным, но Ичиго так и прошел мимо него.       А сам Ишшин так и не крикнул приветствие, так и не кинулся с ударом вперед и так и не поругал за опоздание на совместный ужин, которого так и не было. Он просто остался стоять в прихожей, такой уютной и знакомой — смотрел, как проходит с прямой спиной такой высокий и такой незнакомый сын.       И все мимо.       Каждый шаг словно бы длится вечность, и он вглядывается в на деле четкие и быстрые движения родного ребенка, в наклон головы, в хмурый взгляд — и видит чужака. Кажется, что в отбрасываемой тени юноши таятся секреты, то, чего Ишшин не знает; то, что он упустил. Чудится, будто тень медленно укрывает спину поднимающегося по лестнице сына, превращая знакомый силуэт в совершенно отдаленный.       Кто он, человек, живущий в комнате наверху с номером пятнадцать, висящим на двери?       Кто он, ребенок, оставленный без присмотра и без заботы родной семьи, но, кажется, выращенный другой?       Мужчина смотрит на коридор, на тень, укрывающую его — будто отрезая светлую прихожую, в которой стоит Ишшин, от комнат наверху, от его детей.       Умные, прилежные и такие заботливые сестры: добросердечная Юзу и дерзкая Карин — когда-нибудь они вырастут, когда-нибудь выйдут замуж, когда-нибудь уедут из дома, будут поправлять фату свадебных платьев, рассматривать букеты белоснежных нежных роз и немного по-глупому улыбаться, касаясь кольца на безымянных пальцах. Он с горечью и счастьем, но примет это, будет звонить и присматривать за ними издалека.       Только, возможно, заботясь о будущем сестер и думая о том, как они оставят дом, он не заметил, как один ребенок его уже покинул.       Не заметил он этого и шесть лет назад; как сын пропускал занятия, как винил себя в смерти матери, сидя у берега реки, потом вставая и все продолжая идти сначала в одну сторону, а потом в другую. Чтобы попрощаться с призраком, который так никогда и не появится.       Это тянущее одиночество после смерти жены, эта рана, огромный разрез прямо в середине его груди, так и не заживший, открытый и кровоточащий, заболит еще сильнее однажды. Теперь он понимает, что рядом находится еще один — от потери ребенка, живого ребенка, которого он сам заживо похоронил много лет назад, почти сразу после его рождения.       Только вот этот живой мертвец живет рядом с ним, выросший в незнакомца, завтракает и ужинает каждый день с его, Ишшина, семьей, и так сложилось, что тоже является ей, правда уже на словах. Потому что Ишшин забыл, что ребенка тоже ранила смерть его матери. Потому что он забыл, решил забыть, что этот ребенок тоже его сын, хотя не должен был хоронить его заранее, сколько бы ему ни было отведено.       И пока не стало слишком поздно, он должен спасти его. Он должен всенепременно познакомиться с ним заново и позаботиться, чтобы Ичиго не стал фанатиком и частью государства, которым правит убийца его матери.       Утром Ишшин должен узнать как можно больше о том, что происходит, он должен поговорить с сыном о мире мертвых и дать ему понять, какое место он в нем занимает, дать ему знание о других корнях — о шинигами и о тысячелетиях истории, которые хранила семья Шиба.       Ишшин не знал о сроках, установленных Урахарой, Ишшин не знал и о прогрессе своего сына. Ишшин не знал, что его сын уже отправился в мир мертвых.

*

      Цепи из слов разбивались о стеклянную поверхность окон небоскребов, те дрожали, однако не бились под тяжестью адамантовых слогов, которые, медленно превращаясь в хрусталь, рассыпались на осколки, легкие, что перья, уносимые сильными порывами ветра.       Разрывая несуществующую ткань миров, раздирая тьму и вырываясь из нее, когтистой рукой держась за разорванное мироздание и поднимая рогатую голову, из прохода выходила высокая фигура. Она держалась за разорванное темно-синее звездное небо, приподнимала маску и разглядывала представший перед ней мир без горизонта — город, с бесконечно высокими зданиями и необъятными небесами над ним — золотыми глазами.       И, наконец встретившись с еще одним обитателем этого мира, юноша в белоснежной одежде, придерживая рогатую маску, усмехнулся, и металлический лязг прозвенел по всей округе. — Ну привет, папаша. — Зангецу окинул еще одним взглядом внутренний мир. — Значит, Ичиго уже знает? И пора представиться? — Раньше, чем мне бы хотелось, Ховайто, — кивнул Яхве.       Ховайто поправил большой клинок, висящий за его спиной, и развернулся к Яхве, внимательно смотря на него золотом глаз. — Ты слишком переживаешь, — снова раздался металлический лязг и занпакто нахмурился, как и юноша, частью души которого он являлся, — мы защитим его.