Корни

Волнение овладело Мэй задолго до того, как она добралась сюда, в этот старый район, где, казалось, сам воздух дышит ржавчиной и тлением. Когда она спрыгнула с подножки и поправила рюкзак за спиной, автобус обдал её облаком сизого дыма и покатил прочь. И она осталась на улице совершенно одна, вопиюще живая среди царства разложения. Эти дома собирались сносить, вся улица была приговорена. Обещали, что вот уже через полгода здесь взметнутся вверх современные здания, сияющие стеклом, отлитые из бетона, яркие до невозможности. Мэй стало не хватать воздуха, едва она об этом узнала! Теперь она стояла здесь и рассматривала покосившиеся заборчики, заросшие сорной травой участки, домики с разбитыми стёклами и даже с распахнутыми дверьми. Но только что она видела в этот момент?.. Вовсе не запустение, нет. Перед глазами разворачивались поблёкшие картины воспоминаний, яркие и цветные моменты которых выцвели, как старые фотографии. Вот у этого заборчика, по которому прежде плелась роза с крупными золотыми бутонами, частенько стоял мистер Дюк. Любил поговорить о погоде. Кажется, он умер лет пятнадцать назад. Мэй мотнула головой и прошла мимо нарисованного памятью призрака. Она уехала отсюда, когда ей исполнилось двенадцать, и даже не думала, что само существование этого места давало ей возможность дышать. Как это называется? Корни?.. На миг ей стало холодно, она передёрнула плечами, оглянулась, но на улице по-прежнему никого не было. Не выглядывала миссис Линн из-за затянутой москитной сеткой двери, не суетился на заднем дворе улыбчивый Томас, не кричали близнецы Джерри и Джейк. Баскетбольное кольцо, привинченное перед их домом на столб, проржавело, потеряло сетку, чудом удерживалось на единственном оставшемся болте. Мэй прошла мимо. И вот перед ней оказался ещё один дом. Прежде перед окнами была подстриженная лужайка, на которой стояли два белых садовых кресла. Между ними высился зонт — раскрытый в жару, плотно сомкнутый и укрытый чехлом, если наступали холода. Теперь же трава здесь доходила Мэй до пояса, повсюду выросли кустики, покрытые мелкими белыми цветками, и прячутся ли среди всего этого природного великолепия остовы садовых кресел, она не могла понять. Зонта так точно не было, никакого. Дорожка, что вела к дому, растрескалась, поросла травой, а один упрямый цветок пробил старый асфальт ровно посередине и теперь покачивал розовато-белой головкой, словно говоря Мэй: «Тебе тут не место, больше не место». Мэй миновала его, а бутон больно щёлкнул по пальцам, точно злился. Одна из ступенек крыльца провалилась, сквозь неё проросло деревце с узорчатыми листьями. Мэй не была сильна в ботанике, потому не сумела понять — действительно ли это акация или что-то другое. Она обошла росток, почти вжавшись в печально заскрипевшие перила, чудом удерживающиеся на месте, и остановилась перед дверью. Некогда изумрудно-зелёная, она, конечно, тоже выцвела, местами краска вскрылась, облупилась, отдавая поверхность жадной пасти ржавчины. Номер дома «5» тоже проржавел, и когда Мэй коснулась цифры, на кончиках пальцев осталась пахнущая старым металлом рыжина. Испытывая странное смущение, Мэй опустила руку в карман. Она не доверила ключ рюкзаку. Ей было спокойнее ощущать его в кармане узких джинсов, как когда-то в детстве. Как же она гордилась, что ей сделали собственный ключ, когда ей едва исполнилось шесть с половиной. Она так его берегла!.. И даже когда они переехали, оставив этот старый пустеющий район, окунулись в самую гущу городской жизни, даже тогда Мэй продолжала хранить этот ключ. Наконец он ей опять пригодился. Замок, конечно, тоже проржавел, и когда Мэй удалось вставить ключ в скважину, перед дверью на серые от пыли доски крыльца опустилось несколько коричнево-рыжих хлопьев. Механизм поддался её усилиям не сразу, но наконец она сумела повернуть ключ. Дверь заскрипела, пробуждённая от смертельного сна. Мэй заглянула внутрь, в зеленоватый полумрак прихожей. Деревья их сада обзавелись порослью, стали выше, их кроны, лишённые всякого ухода и стрижки, разрослись, заслонив окна. Если прежде прихожую пронизывал льющийся сквозь стёкла золотой солнечный свет, то теперь Мэй едва смогла привыкнуть к раскрывшейся перед ней пугающей темноте. Но она не была испугана, просто подождала мгновение и шагнула внутрь. Уезжая, они не так много вещей забрали с собой. В новой квартире появилась новая мебель, новая посуда. Мэй помнила, что несколько собранных коробок они и вовсе оставили на полу — те просто не поместились в фургон, что они заказывали для переезда. И все двенадцать лет её отсутствия эти коробки ждали, что она вернётся. Мэй опустилась перед ними на корточки, смахнула пыль, испачкав и ладонь, и рукав рубашки. Так хотелось заглянуть, узнать, какую часть себя она забыла здесь… И в то же время отчего-то это казалось неправильным. Она огляделась снова, выцепляя взглядом разросшуюся паутину, сор, расшатавшиеся и провисшие дверцы шкафчиков, пыль. Отчаянно захотелось немедленно начать убираться, вымести немое запустение за двери, а потом… Что потом? Мэй прижала грязную ладонь к груди. Сердце билось неровно. Зачем она здесь, что хотела найти? Она с трудом поднялась и прошла дальше, в гостиную. Диван был укрыт некогда белой тканью, и она с внезапно всколыхнувшейся яростью сорвала её, отбросив прочь, упала на потерявшие цвет подушки. Воздуха, воздуха! Ей по-прежнему не хватает воздуха. Она не может дышать, точно её лёгкие тоже разъело ржавчиной. Слёзы потекли по щекам, и Мэй глубоко вздохнула. Последний раз она плакала полтора года назад, когда умерла мать. Может, потому, услышав, что этот район скоро сотрут с лица земли, она устремилась сюда? Отыскать семью, которой у неё не осталось? Дом, куда не одиноко и не больно приходить?.. Они уехали отсюда двенадцать лет назад, потому что отец бросил мать. Закрывая дверь в тот день, Мэй оставила тут, точно вещи в коробке, собственное детство, счастливое время, когда отец и мать любили друг друга, когда летними вечерами они сидели в белых садовых креслах — отец читал газету, мать листала журналы. И теперь она вернулась, чтобы подобрать забытые вещи, чтобы… Чтобы на миг ощутить тепло, которого больше никогда не сможет почувствовать. Глупо! И она тут же закопалась в собственный рюкзак, вытащила упаковку влажных салфеток и принялась оттирать от пальцев пыль и следы ржавчины. Глупо! Глупо! Глупо! Мать не вернёшь, ничего не вернёшь, и этот дом скоро станет всего лишь пылью. Прахом, как вся её жизнь. Ей придётся выстраивать всё заново. У неё плохо получалось последние полтора года, но… У неё нет иного выбора, его просто нет. Внезапно она различила новый звук. Всё это время она слышала, как ветви деревьев шуршат по крыше, как шелестит высокая трава, как в ней кто-то стрекочет, довольный тем, что люди покинули эти места. А теперь послышалось что-то ещё. Шаги! Кто-то поднялся по ступеням, а затем скрипнула — точно крикнула — дверь. Мэй замерла, как воришка, которого застукали на месте преступления. Не понимая, может она тут находиться или нет, она закусила губу и тревожно оглянулась на арку входа. Тёмная фигура там расплывалась — она ведь всё ещё беззвучно плакала, чёрт возьми! Может, он просто уйдёт?.. Но тут кто-то сделал ещё шаг вперёд, вошёл в гостиную и повернулся к ней. — Мэй?.. — Отец?.. — она, конечно, узнала его, пусть он и изрядно постарел за эти двенадцать лет. Неловко пожав плечами, он опустился на диван с ней рядом. Мэй смотрела на него настороженно — она привыкла, что отец — это аккуратно подписанные чеки, посылки с игрушками, которые не всегда ей нравились, далёкий голос, вечно извиняющийся: «Я на другом конце страны, дорогая, потому совсем не могу приехать». Она вовсе не ожидала встретить его здесь, ведь даже на похороны матери он вырваться из круга своей несомненно интересной жизни так и не смог. — Подумал, что здесь прошло… самое счастливое время моей жизни, — начал он. — Хотел посмотреть последний раз. — Вот как, — уронила Мэй и новой салфеткой вытерла лицо. Плакать больше не хотелось. — А ты… почему? — Не знаю, — она перевела взгляд на пустые полки. Прежде, давным-давно, там стояли семейные фотоальбомы. Кажется, они так и не забрали их. Наверное, теперь они теснятся в тех самых коробках, которые Мэй испугалась открыть. — Ищешь корни?.. — понял отец, устремив взгляд на те же самые полки. — Она нас держала, Мэй. Но он не стал рассказывать пошлое «Я был глупцом, а она — лучшей женщиной в моей жизни», он не добавил вообще ничего, и именно поэтому Мэй поняла — он прав. Мать её держала. И она примчалась сюда, точно надеялась тут её найти. Слёзы снова подступили к горлу, но на этот раз отец — совершенно чужой ей теперь! — обнял её, и стало легче. Немногим позже он протянул ей фляжку — по вкусу виски с колой, а потом притащил коробку к дивану. — Посмотрим вместе?.. …До вечера они перебирали фотоальбомы, вдвоём вспоминая, как в них оказывались те или иные снимки. Мэй чувствовала под пальцами старую кожу переплётов, шуршала страницами, приглядывалась к улыбающимся лицам, и ей казалось, что с её души хлопьями осыпается ржавчина. Отец вызвался подбросить её до квартиры. Мэй понимала, что на ближайшие двенадцать лет это последняя их встреча. Таков уж он был, такой была и она сама. Но на заднее сиденье его машины она поставила пыльную картонную коробку. Уже ночью, усевшись к окну с чашкой чая, согревая руки о глиняные стенки, Мэй задумчиво оглянулась на стеллаж в углу. Она уже знала, как устроить там фотоальбомы.