Лёд и пламя

      Вэй Усяню всегда было холодно.       Холодно, когда мама прижимала его к себе и убаюкивала в своих нежных объятиях. Холодно, когда он пытался выжить на улицах после гибели родителей. Холодно, когда дядя Цзян нашёл его, привёл в Пристань Лотоса и поселил вместе со своим родным сыном, ставя двоих мальчиков на равных, принимая его как своего третьего ребёнка. Холодно, когда шицзе, ласково улыбаясь, наливала ему его любимый суп и трепала по голове, словно маленького.       Холод всю жизнь пробирал его до костей.       А потом вдруг появилось тепло, но, увы, чтобы осознать его причины, ему потребовалось умереть.       Тепло, когда этот ледяной Второй Нефрит следил за тем, как он переписывает правила. Тепло, когда они шли по Гусу плечом к плечу, словно и правда были друзьями. Тепло, когда Лань Ванцзи схватил его за шиворот, чтобы уберечь от падения в воду. Тепло, когда ему пришлось обмотать его запястье своей лобной лентой. Тепло на всяких пирах и приёмах. Тепло, когда сидели за одним столиком в Илине, а вокруг маленьким солнышком крутился малыш А-Юань.       И чертовски, до костей горячо и жарко, когда Лань Чжань держал его за руку, не давая свалиться в бездонную пропасть, не позволяя умереть.       До этого он списывал тепло на колебание духовной энергии в теле, потом — на клубящуюся вместо Золотого Ядра тьму, что обволакивала и затмевала разум. И только тогда, когда по его пальцам текла кровь Лань Ванцзи, горячая, словно огонь, он вдруг осознал: это тепло было из-за присутствия рядом Второго Нефрита, жар — от его касаний. Потому что, будь проклята проказница-судьба, они были родственными душами.       Но кому нужен такой суженый, как он, Вэй Усянь? С кучей бесов в голове, взбалмошный, бестолковый, а теперь и идущий по кривой тёмной дорожке? Если кому и нужен, то точно не этому прекрасному светлому заклинателю.       Говорят, что с давних времён человек может ощущать тепло только в двух случаях: если рядом его родственная душа или если эта самая родственная душа мертва.       Лань Чжань не заслужил всю жизнь мучиться от холода лишь потому, что по злой воле рока его суженый — самый страшный тёмный заклинатель, ужасающий Старейшина Илина, недостойный доброго слова Вэй Усянь.       И Вэй Ин, грустно улыбаясь, отталкивается ногами от скалы, выдёргивает руку из крепкого захвата, чувствуя струящийся по телу мороз, и падает, падает, падает в бездну.       Без него Лань Чжаню будет лучше. Ему будет тепло и спокойно.       Лань Ванцзи раненым зверем воет, оставшись на краю скалы в одиночестве, с ужасом ощущает заполняющее тело чуждое, противное и липкое тепло. Его Вэй Ин покинул его. Его Вэй Ин мертвее мёртвого, а тепло становится для Ванцзи проклятием.       Бездна равнодушна и всеобъемлюща. Она обволакивает, заставляет забыться, и Вэй Усянь не в силах противиться ей. Ему уже ничего не хочется: ни тепла, ни света, ни счастья. Он их не достоин. Ему просто нужно исчезнуть, чтобы не рушить больше судьбы дорогих ему людей.       Но мороз вновь бежит по коже, вырывая его из ставшего родным вакуума, где нет ни тепла, ни холода. Где нет ничего, кроме его сожалений и боли. Вернувшаяся возможность жить нагло заявляет о себе ледяными иглами, впивающимися везде, где можно их чувствовать.       Ему вновь холодно.       Он вновь жив.       Ну зачем?       В этот миг находящийся не так далеко Ханьгуан-цзюнь поражённо застывает, скованный ощущением чиьх-то ледяных объятий, а после мечется из стороны в сторону, силясь понять, в каком направлении идти, чтобы вновь ощутить опостылевшее за много лет, но ставшее вдруг таким необходимым тепло. Где найти его.       Флейта из бамбука грубая, почти уродливая, как и издаваемая ей мелодия. Вэй Усяню почти физически больно играть такое, но иного выхода у него нет. И он играет, с ужасом ощущая усиливающийся с каждым мгновением жар. Его нашли, заметили, а ведь не прошло и двух суток с его внезапного возвращения.       Хотя, будто Лань Чжань мог не понять, что он возродился.       Вэнь Нина надо увести прочь, пока он никого не покалечил и пока никто не покалечил его, и Вэй Усянь шаг за шагом отступает.       А тепло накатывает на него почти невыносимой волной, лавиной готовясь сбить с ног.       Обхватившие запястье и прервавшие игру пальцы пускают по венам так давно забытый огонь, и Вэй Усянь медленно оборачивается, сталкиваясь с бесконечно тёплым взглядом светлых родных глаз.       Ханьгуан-цзюнь, забыв о присутствии посторонних и собственной репутации холодного безэмоционального Нефрита, нежно улыбается, заглядывает в чужие-родные глаза и ласкает пальцами запястье, второй рукой прижимая к себе за талию.       Теперь он радуется теплу, лучится вместе с ним бесконечным счастьем и в ответ на растерянный взгляд Вэй Ина только крепче прижимает его к себе.       — Больше не отпущу, — почти с угрозой предупреждает он, и Вэй Усяню остаётся лишь подчиниться этим горячим рукам.