переживу

меня не раз кусали акулы меня не раз кусали собаки

Дашков почему-то думает, что его сиятельство князь Феликс Феликсович Юсупов вовсе не собирался становиться вампиром и пробовать на себе все прелести прекрасной вампирской жизни. Быть может, потом, когда их предки стали только-только являть себя миру, Феликс вдруг решил, что ему жизненно необходимо стать таким же–сильным, быстрым и, что самое главное, бессмертным. Или все-таки Юсупов действительно не ощущал себя человеком до обращения, вечно скитался будто «пустое место» или «лишний человек» в обществе, пока, наконец, не задумал такой ответственный, но очень резкий шаг. Не просто шаг–шаг вперёд, в далекое будущее. Было ли это решение спонтанным и дерзким или же обдуманным и подготовленным, Дашков не знает. Но он абсолютно точно уверен–чего у Юсупова точно не отнять, так это жизнерадостности. В душе Феликса энергичности–бери не хочу, он постоянно в движении, трёт нос после очередной дозы кокаина, ломает пальцы, так что кости хрустят, и смеется–то весело и легко, то наоборот, нервно и с надрывом, как перед истерикой. Дашков смотрит на него и изумляется, как в этом хрупком, тонком теле уживается столько энергии и адреналина. А Феликс Юсупов не глуп и уж точно не дурак, хоть иногда и забывается, не зная, чего хочет от жизни. Его любовь к бессмертию–словно никогда не догорающая сигарета, которую не потушить никакими способами и не вырвать из цепких бледных пальцев князя. У Феликса волосы цвета меди, глаза чистый орех, а пахнет он какими-то пряностями и сладостями, вином и кровью, французскими духами, старыми книгами, сигаретным дымом, кофе и чем-то ещё, таким, что отделяет его от грязного сборища смертных, но и не дает возможности приплести к другим вампирам. В Комитете никто не пахнет так, как Юсупов, и вряд ли когда-то имел такую самоуверенность и тягу к вечной жизни, как он. И Дашкову от этого дурно, до слабости в коленях, до сухости во рту и подрагивающих рук, до головокружения и дёргающегося кадыка. Феликс не такой, как остальные–более чистый, властный, до того правильный, что графу он кажется настоящим идеалом, богоподобным существом, какого нигде на земле больше нет. Хочется нацепить на себя цепь, сунуть повод в руки Феликсу и упасть на колени, склонив голову в подчинении, и смотреть на него так, чтобы он понял–для него сделают все, что потребуется. Даже если после этого будет много крови. И даже если Феликс закроет на это глаза. Все равно Дашков сделает для него все, о чем тот попросит, исполнит любой княжеский каприз. Потому что не может не исполнить.

я пережила уже три конца света два тысячелетия, пережила тех и этих

Дашков смотрит на Феликса, склонив голову, и все пытается найти то, из-за чего его влечет к князю, но в конце концов сбивается и запутывается окончательно. В медных волосах, ореховых глазах, пряных и сладких запахах, тонких пальцах и вечных излюбленных Феликсом ухмылок, от которых по позвоночнику бежит холодок. Когда-то Свечников говорил, что Юсупов улыбается так, чтобы отпугнуть от себя общество, но Дашков ему не верит. Как и не верит в версию насильственного обращения князя в вампира. Об этом Свечников также упоминал. Давно, правда. Но что с того? Дашков не верит таким словам, он верит лишь своим домыслам и идеям и Феликсу. Пожалуй, Феликсу даже в первую очередь. Юсупов курит сигареты с запахом ванили и корицы, выдыхает дым куда-то в потолок и водит пальцем по крышке рефрижератора, то и дело поглядывая на стоящего в углу графа. Они только-только со всеобщего собрания, и Дашков все ещё никак не примет мысль о том, что должность Столыпина занял именно Феликс, а не тот же Свечников или какой другой пожилой член Комитета. Дашков даже этому и рад-Юсупов справится со своей обязанностью лучше остальных, на этот счёт у Дашкова сомнений нет. По крайней мере, пока. Феликс томно вздыхает, отворачивается к окну, склоняет голову вбок. Дашков практически не дышит–Юсупов слишком близко к нему, чтобы была возможность сделать хоть глоток воздуха. А князь слеп как новорóжденный, не видит, как напряжен граф, только в окно смотрит да на сигарету изредка отвлекается. Затем вдруг оборачивается к Дашкову. —Вы, наверное, скажете, что возвели не того на должность покойного Столыпина, я прав? Дашков шумно сглатывает–кадык ходуном ходит вверх вниз–и сжимает руки за спиной вместе, сплетая пальцы. Напряжённо, как будто Юсупов сейчас вдруг накинется на него или, гляди того хуже, флиртовать ни с того ни с сего начнёт. Жутко. —Даже не собирался, князь. —Вот и славно,–Феликс непринуждённо улыбается, хотя так и норовит пальцы себе от нервов переломать, затем снова затягивается. —В конце концов, желание сделать нашу страну лучше ведёт к великим делам. Старый черт Столыпин никогда не относился к своему месту в Комитете с нужной ответственностью, оттого его смерть-минимальная потеря. Дашков искренне не понимает, к чему клонит князь, и уже думает, что Феликс ведёт монолог с самим собой, однако Юсупов вновь разочарованно вздыхает и сжимает в пальцах сигарету. —А вообще, жизнь скучна, граф. Дашков хрипло смеется, почти беззвучно, смотрит на Феликса с ухмылкой, чувствуя на языке рвущуюся наружу острую фразу. —Но Вы все ещё не закончили ее, князь. —Господь с Вами, Дашков,–будто бы презрительно бросает через плечо Юсупов, а после очередной затяжки вдруг миленько улыбается и оборачивается к графу, опираясь рукой на стол. —Я ещё всех вас переживу. Дашков вновь смеется, почему-то нутром чувствуя, что это определенно не очередная колкая шутка Юсупова и даже не образное выражение, брошенное только чтобы впечатлить графа.

и я переживу и вас и нас переживу и смех и грех переживу и все и всех

А спустя сотню лет, в квартире в центре Питера, глядя на окровавленное тело девушки на полу, Дашков вдыхает морозный воздух через открытое окно. У Феликса–испачканные кровью губы и щеки, обнаженная грудь, не скрытая пиджаком, и очередная сигарета в руке. Все также с запахом ванили. —Я говорил Вам, что переживу их всех,–Юсупов подходит к Дашкову, кладет голову на крепкое плечо, чуть ёжится от холодных порывов ветра. —Вас, а не «их». —А Вы думали, я брошу Вас где-то в преисподней, Дашков?–искренне смеется Феликс, бросая сигарету в пепельницу на подоконнике. —Не дождётесь. Дашков лишь улыбается, целует Феликса в скулу, слизывая остатки крови молодой девушки, сжимает холодные тонкие пальцы. Петербург горит новогодними огнями, по улицам спешат люди, пытаясь успеть добежать до дома, пока не наступила полночь, а у них есть труп девушки в комнате, огромные апартаменты в Питере да вечная жизнь. Но это никому не мешает. —Мы всех переживём, Дашков,–шепчет Феликс куда-то в шею бывшего графа, обвивая его талию руками. —Я всех переживу. И Вас с собой утяну. И Дашков улыбается, свято веря в слова Юсупова. Потому что по-другому быть просто не может. —Переживете,–тихо, немного хрипло в ответ. —Конечно переживете.