lonely ocean

      Океан разливается бескрайним тёмным полотном, вселяя благоговейный ужас. Он зовёт, манит, не оставляя ни одного шанса на спасение. Обманчиво спокойная, чёрная вода тихо переливается в отблесках света, струясь неизвестными течениями и водоворотами куда-то вдаль. Там, глубоко, киты поют свои печальные песни, рассказывая о такой пустой и приевшейся синей бесконечности, о вселенском одиночестве, настигающем их в любом конце океана. Но китов никто не услышит. Беспощадно жестокий океан похоронит их одиночество под толщей воды, как похоронил множество жизней на своем дне. Из-за облака выглядывает луна, такая же холодная и одинокая, освещает качающийся на волнах корабль.        На палубе стоит юноша, вглядывается в бескрайние просторы воды, вслушивается в тихое дыхание океана, стараясь попадать в ритм вздохов сам, хочет слиться в единое целое с бесконечной глубиной. Эти минуты одиночества Хёнджин ценит больше всего. Минуты, когда кажется, что ни одного живого существа в этом мире не осталось. Остался только он и океан. Бездонный, пугающий, но до боли в сердце родной. Матрос шумно вдыхает воздух, пропахший древесиной, солью, свежестью и ещё чем-то неуловимым, чему люди пока название не придумали. Хёнджин прикрывает глаза, подставляя лицо ласковому бризу. Сейчас он счастлив.              –Хэй, Хван!              Юноша вздрагивает и оборачивается на зов. Из трюма на палубу выходит старый бывалый моряк, прихрамывая на одну ногу.              –Ты сделал, что я тебя просил?              Хёнджин теряется, потому что о задании забыл сразу, как увидел воду за бортом, и виновато опускает взгляд.              –Ясно всë с тобой, мечтатель, –недовольно ворчит моряк и зовёт юнгу, объясняя ему задание.              Хёнджин смущённо отходит от борта, освобождая место для работы. На палубе становится оживлённо, и вся магия океана теряется, прячется глубже, не желая показываться каждому. Рядом с юношей становится хромой моряк и закуривает трубку. Он периодически бросает взгляды на Хвана, медленно втягивая табачный дым в лёгкие.              –Не твоё это, парень. Как вернёмся в твой город–уходи. Устройся в какой-нибудь кабак, ты симпатичный, таких сразу берут, –наконец выдыхает мужчина.              Хёнджин смотрит на него неверящим взглядом. Расставаться с океаном ему не хочется.              –Ну не смотри ты так. На берегу будешь– матушка меньше волноваться будет. Да и здесь ты чужой как будто. У нас тут люди простые, рабочие, а на тебя как взглянешь–утопиться сразу хочется, –моряк ободряюще треплет Хёнджина по плечу, –Не унывай. Найдешь себе ещё место.              А Хван понимает, что не найдёт. Но если он и здесь чужой, то смысла на берег возвращаться нет: там он будет чужим вдвойне, там его никто не ждёт.       Хёнджину на глаза наворачиваются влага. Юноша знает: мечта его сбудется завтра. Он не дойдет с экипажем до берега, сольётся с морской водой, станет пеной на волнах, захлебнется в солёных слезах одиноких китов. И наконец почувствует себя на месте.       Ночную тишину разрезает мелодичное пение. "Сирены!"– кричит кто-то, но Хёнджину глубоко всë равно. Красивый голос струится подобно воде, проникая в организм; смешивается с кровью, течёт по венам, доходя до самого сердца, которое дёргается навстречу. Этот нежный звук как будто обещает подарить успокоение загнанной душе, только подойди поближе. И Хёнджин делает первый шаг. Ближе. Ещё один. Иди ко мне. Юноша следует на зов, приближаясь к борту, когда осознание бьёт обухом по голове. Хван хочет остановиться, но ноги не слушаются, продолжая свой пусть, а сирена всë поёт. Хёнджин делает последнее усилие воли и сжимает кулак крепко. Там, на указательном пальце, кольцо с острым шипом–подарок покойного отца, влюблённого в море также. Лезвие разрезает кожу, вспышка боли пробегает по всему телу, прогоняя наваждение, и Хёнджин снова может контролировать себя. Мутный туман перед глазами пропадает, и парень видит юнгу, перелезающего через борт. Хван кидается на помощь, кричит что-то, но тщетно. Подросток падает в чёрную толщу воды. Хёнджин останавливается и с горьким сожалением смотрит вниз. Взгляд цепляется за выступающие из воды валуны. На них сидит изящная фигура. Хван вглядывается в темноту, силясь увидеть больше, но фигура вдруг исчезает, оставляя лишь брызги от хвоста на воде, а вместе с ней пропадает и песня. Слышится отчаянный крик юнги. Хёнджин сжимает руками борт, не в силах отвести глаз от расплывающегося пятна крови на ровной глади воды. Спустя минуту на поверхности появляется голова. Луна угодливо кидает свет, и Хван видит красивого парня. Их взгляды пересекаются, и сирена шипит, ныряя в глубину. А Хёнджин только сейчас понимает, что очаровательное лицо было запачкано в свежей крови.       

***

      Оставшуюся ночь Хёнджин не спит. Он остаётся на палубе, отказываясь от предложений пойти поесть и обработать руку. Хван смотрит на запёкшуюся кровь и осознаёт: если бы у океана было тело, он бы выглядел точь-в-точь, как та сирена. Иначе объяснить свою сильную тягу к этой нечести Хёнджин не может, да и не старается. Перед глазами всë ещё стоит картина: окрасившаяся красным спокойная вода и восхитительно красивый парень. Они будто представляли собой единое целое, будто парень был частью океана. Такой же пугающий, жестокий и чертовски красивый. Острые, запачканные кровью клыки, зрачки, затопившие радужку, чёрные струящиеся волосы, неземной голос, изящные черты лица–он был идеален в каждой детали. Хёнджин грустно улыбается и понимает, что зря тогда не прыгнул за борт. Ничего страшного. Он исправит это сегодня.       

***

      Утро встречает экипаж штормом. От спокойной вчера воды не остаётся ничего. Волны, поднимаясь со дна, падают на палубу, грозятся перевернуть судно. Команда мечется, убирая мачты и делая последние приготовления. Через шторм они пройти обязаны. Хёнджин стоит столбом и смотрит на воду. Сегодня она тёмная, но не такая, как ночью. В этот раз она мутная, волнующаяся, внушающая почти животный страх. Морская пена разбивается о корпус корабля, распадаясь на сотни маленьких пузырьков. Юноша улыбается и тянет к барашкам руку. Взбесновавшаяся стихия жуткая, но такая родная. Хёнджин любит её любой.              –Хван, убирайся в трюм, черт тебя побрал! –кричит старый моряк, но Хёнджин не слушает.              На корабль надвигается громадная волна, и команда бросается в трюм. Только Хёнджин не двигается с места. Волна накрывает его сильным ударом, бьёт о палубу, утаскивает с собой. Вода жестка, но для Хёнджина она ощущается, как самые нежные объятия в его жизни. Наконец-то он не одинок. Хван теряет сознание с улыбкой на лице, погружаясь в глубину.       

***

      Хёнджин открывает глаза и видит перед собой голубое чистое небо, которое на горизонте сливается с синим бескрайним морем. Первая мысль: он в раю. Именно так юноша себе его и представлял. Но до ушей вдруг долетает тихая песня. Хёнджину упорно кажется, что он её где-то слышал. Мелодия убаюкивает, зовёт в небытие. Она ощущается как нежный поцелуй матери, как мягкое касание прохладного шёлка к разгоряченной коже, как лёгкий бриз в жаркий день. Хван силится, противится сну и с трудом поворачивает голову в сторону звука. Юноша видит перед собой нагого парня. Он сидит спиной, свесив ноги в морскую воду, и поёт. Хёнджин засматривается на изящную осанку, пересчитывает выступающие позвонки, борясь с желанием провести по ним рукой, и впитывает каждый звук, каждое слово на незнакомом языке. Незнакомец вдруг затихает и оборачивается, встречаясь с Хваном глазами. Матрос с ужасом узнаёт в прелестном незнакомце вчерашнюю сирену. Хёнджин дёргается, но слабые конечности его не слушают. Тело сковывает животный страх. Сирена лишь ухмыляется, подползая по валуну ближе.              –Что же ты так испугался, странник? –шепчет томно на ухо, – Я тебя спас, не трону. А ты неужели не хочешь прикоснуться? – придвигается ещё ближе, – Поцеловать?              Последние слова парень выдыхает почти в губы, и Хёнджин не выдерживает. Кладёт руку на талию, приближается к чужим губам, как вдруг красивое лицо напротив искажается. Рот растягивается в ужасном оскале, зрачки затапливают белок, на скулах прорезаются жабры, и сирена шипит. Хёнджин в панике отдергивает руку, отшатывается назад, стараясь отползти подальше, царапается о камень, пытается выдавить крик о помощь, но голос не подчиняется.       Парень напротив приходит в норму и заливисто смеётся над испуганным моряком. Хохочет до слез, хватаясь руками за живот, и падает на твёрдую поверхность. Хёнджин озадаченно смотрит на эту картину. Сердце всë ещё бьётся в диком темпе, а конечности ещё не отпустила судорога от сильнейшего страха. Но сейчас юноша должен сидеть и наблюдать, пока создание не насмеется. Обычно покладистый и скромный Хван сейчас ощущает волну раздражения. Сирена наконец заканчивает смеяться и шумно выдыхает.              –Нет, ты, конечно, очень забавный. Видел бы ты своё лицо, сейчас бы рядом от смеха задыхался, –Хёнджин, честно, обескуражен, – А как ты забавно целоваться полез! Неужели никогда этого не делал? –нечисть продолжает издеваться, – Странно, на самом деле. Личико-то красивое.              Рука с длинными когтями подцепляет подбородок Хёнджина и поворачивает к хозяину. Хван всë-таки психует и с отвращением бьёт по чужой конечности.              –Так ты ещё и кусаться умеешь, сладкий? –сирена убирает руку, – Не забывай, кто ты и кто я, малыш.              –Зачем? –Хёнджин выпаливает раньше, чем успевает подумать, и натыкается на вопросительный взгляд, –Зачем ты меня спас? –продолжает уже не так уверенно.              Незнакомец хмыкает, подтягивая ноги к груди.              –Захотелось. Симпатичный ты, и смелый, не хочется дарить тебя донным обитателям на съедение.              Хёнджин пялится, ничего не понимая. Он был готов совершить такой красивый суицид, наконец-то решился закончить свои скитания, а сейчас сидит на валуне посреди моря и говорит с сиреной, которая вместо того, чтобы его сожрать, спасла матроса. Ситуация абсурдная и смешная.              –Кто ты вообще такой? –вымученно выдаёт Хван, надеясь хоть узнать что-нибудь новенькое, –И где твой хвост?              Парень напротив опять легко смеётся.              –Где ты такое видел, чтобы сирены все секреты первому встречному открывали?              Хёнджин разочарованно вздыхает. Познакомиться ближе с морским обитателем видимо не выйдет.              —Ну ладно, тебе расскажу. А ты знаешь, что тот, кто узнает имя сирены навсегда останется влюблённым в неё?—парень ухмыляется и подмигивает, надеясь на бурную реакцию.              —Теперь знаю. Так как тебя зовут?              —Ха, так и знал- Стоп, что? Ты серьёзно? Тебе не страшно что ли совсем?!              —Всё равно утоплюсь. И никакие очаровательные сирены мне не помешают. А так хоть узнаю, что чувствуют влюблённые.              —Какой же ты скучный и унылый,—незнакомец какое-то время молчит, а потом выдаёт,—Меня зовут Сынмин.              Хёнджин прислушивается к своим ощущениям и вопросительно смотрит на Сынмина: он ничего не почувствовал.              —Не смотри так, я тебе соврал,—Сынмин очаровательно дует губы и отворачивается. Он, если честно, хотел просто поиграть. Спасти, напугать, пообещать, что доставит к берегу, насладиться искажённым надежной лицом, а потом сожрать, слушая мольбы не делать этого и насыщаясь страхом. Но экземпляр попался крайне неудачный: не хотел молить, унижаться, ни на что не надеялся, а после того, как испугался, вообще перестал выражать эмоции. Неинтересно и скучно,—Дурак ты. Вы, люди, итак мало живёте, а ты всё утонуть хочешь. Неужели настолько жизнь не мила?              Хёнджин смотрит вниз и видит в зеркале воды своё отражение. Растрёпанный, усталый и безжизненный, почти мёртвый, парень смотрит на него в ответ. Хван трясёт головой, отводя глаза от этого жалкого зрелища. Он вспоминает вопрос, который задал Сынмин, и усмехается. Вот он, сидит на камнях посреди океана, после неудачной попытки утопления, и откровенничает со спасшей его сиреной. Жалкий.              —Да не то чтобы умереть хочется. Просто места мне нет нигде, кроме океана, понимаешь? Я смотрю на него и понимаю, что я дома. А вчера капитан сказал, что больше не возьмёт с собой в плаванье. Мол, не моё это,—голос предательски дрожит, а в горле формируется ком, мешающий дышать. Хёнджин делает шумный вдох и пытается продолжить рассказ,—И вот..              Продолжить не получается. Голос срывается, и первая слеза скатывается по щеке.              —И вот вчера я,—Хёнджин останавливаться не хочет, но речь скрывается за жалкими всхлипами. Хван рыдает, подтягивает колени к груди, утыкаясь в острые коленки лицом. Как же больно. Какой же он жалкий. Хочется снова окунуться в объятия океана, почувствовать такое родное тепло. Хочется услышать песню сирены и заснуть под неё вечным сном. Хочется почувствовать себя на своём месте. Истерика усиливается, всхлипы и поскуливания становятся громче—Хёнджин тонет в жалости к себе. А хотелось бы в океане.              Сынмин на слёзы вот совсем не рассчитывал. В силу недостатка общения с существами, которые умели плакать, парень на это проявление эмоций реагировать не умел. Единственные, кто умудрялся плакать в воде,—это русалки, которых Сынмин недолюбливал. Поэтому сейчас он сидел в стороне, слушая чужие рыдания и чувствуя себя максимально неуместно. У сирены уже промелькнула мысль просто тихо уплыть, но что-то в этом матросе явно не давало покоя. Он был каким-то не таким. Особенным. Как будто скрывал в себе что-то тайное, и секрет этот разгадать хотелось очень. Наверное, именно поэтому Сынмин подползает к свернувшемуся в комок самоненависти Хёнджину и аккуратно гладит по плечу. Он, честно, не знает, откуда запомнил этот жест. Но Хвану, видимо, помогает—он оборачивается и пару секунд смотрит Сынмину в глаза, а затем обнимает, пряча лицо в сгибе плеча и обжигая голую кожу горячими слезами. Сынмин застывает на мгновение, но потом осторожно укладывает ладонь на спину Хёнджина и тихонько поглаживает. Истерика понемногу отступает. А сирена начинает делать то, что получается лучше всего—петь. Хёнджин засыпает у него в руках, окутанный теплотой объятий и успокоенный волшебным голосом.       

***

             Второй раз Хёнджин просыпается уже на берегу. Это он понимает, не открывая глаз: телом чувствует колючий песок и слышит характерный шум волн. Хван медленно поднимается, опираясь на руки и осматривается. Вокруг ни души, но пейзаж на необитаемый остров точно не походит. Полоска песчаного пляжа тянется вдоль всего побережья. Чуть дальше от воды она перетекает в лесок, не слишком густой, зеленый и шелестящий. Хёнджин возвращает взгляд к морю и ему кажется, что недалеко от берега мелькает переливающийся хвост. Тогда матрос вспоминает о Сынмине, о своей истерике, о холодных влажных руках, дарящих тепло, и о прекрасной песне. Хёнджин даже не знает, что думать. Возможно, всё стоит списать на больное воображение и представить, что к берегу его вымыло штормовыми волнами. Но вот незадача: одежда на нём полностью сухая, лёгкие чисты от воды, а во рту не ощущается вкус соли.        Хёнджин хочет было подняться с песка и дойти до воды, но тело подводит, и парень падает обратно на землю с громким стоном. Перед глазами плывёт. Песок, океан, роща—всё сливается в быстром хороводе, завлекая матроса с собой. Хёнджин моргает, пытаясь поставить мир обратно с головы на ноги, но мозг будто издевается перед хозяином, закручивая картинку ещё сильнее. Хван еле находит в себе силы приподняться, чтобы не захлебнуться в рвотных массах (жалкая бы вышла смерть), и очищает желудок. После рвоты всё потихоньку успокаивается, становясь на свои места, и Хёнджин вдруг слышит голоса. Они постепенно приближаются, и вскоре в его зоне видимости появляется шумная компания девушек. Они несут корзины с чем-то и весело переговариваются между собой. Юноша напрягается, вжимаясь в песок. Он не хочет быть замеченным, не хочет возвращаться на берег, не хочет идти туда, где ему не место. Потому что место ему в объятиях океана. Ну или очаровательной сирены. Но, вопреки желаниям Хвана, одна из девушек внимательно смотрит в его сторону, а затем издаёт писк и кидается на помощь. Хёнджин обречённо выдыхает и обмякает на песке. Слиться с фоном не получилось.              —Девочки! Здесь человек! Зовите на помощь, нам надо донести его до деревни!              Девушка добегает до Хвана и присаживается на колени рядом. Она переворачивает парня на спину и заглядывает в глаза.              —Я живой,—с усмешкой выдыхает Хёнджин, и спасительница мигом краснеет от смущения.       —Прости, я.. я думала, тебе нужна помощь, прости. Я, как всегда, переволновалась,—девушка прячет глаза и выглядит очень мило,—Может, всё-таки дойдешь до нашей деревни?       Она резко поднимает глаза с плещущейся в них надеждой на согласие. А Хёнджин не хочет даже разговаривать с ней, не то что куда-то идти. Ни шагу от океана, пожалуйста. Больше ни одного.       —Извини, но я лучше останусь. Спасибо за заботу,—Хёнджин улыбается так, как умеет. По-доброму, ярко и тепло. Девушка дарит улыбку в ответ, но полную сожаления.              —Я не хотела тебя тревожить. Прости ещё раз. Если что-то понадобится, то наша деревня сразу за рощей,—она поднимается и направляется к леску,—И да, откатись немного в сторону, иначе ты точно измажешься в собственной рвоте,—бросает через плечо и скрывается за деревьями. Теперь очередь краснеть Хёнджина.              Парень следует её совету и отползает подальше от лужи. Пролежав несколько часов, не двигаясь и вслушиваясь в шум волн, разбивающихся о берег, Хёнджин решает повторить попытку встать. В этот раз он делает это аккуратнее и постепенно. Мышцы, кажется, атрофировавшиеся от долгой неподвижности, снова учатся подчинятся хозяину. Хван делает пару шагов, разминает конечности, и наконец доходит до кромки воды. Хёнджин зачерпывает жидкость руками и плещет себе в лицо, протирает руки, закатывая рукава, и оживает. Он долго бродит вдоль берега, любуясь закатом. Ярко-оранжевое солнце садится медленно, выстраивая по воде сверкающую дорожку к смотрящему. Зовёт пройти по ней навстречу огненному шару, захлебнуться в морской воде и так и не дойти до солнца, как до недосягаемой мечты. Хёнджин устраивается близко к воде, настолько, что волны лижут его голые ступни.        Он сидит, подтянув колени к груди, и смотрит в бескрайний простор, надеясь увидеть знакомый силуэт или услышать манящий голос. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь лёгкую позолоту на стеклянной поверхности океана, а Хёнджин так и не сдвинулся с места. Матрос всё также внимательно вглядывается в водную гладь. Глаза щиплет от воздуха, пропитанного солью, ноги снова затекли, но теперь ещё и замёрзли, когда Хёнджину улавливает колыхание в воде недалеко от берега. Вскоре появляется и причина движения спокойной воды. Сынмин выходит из моря абсолютно нагой. Его силуэт подсвечивается отставшими от солнца лучами, и парень выглядит как чёртов бог. Утончённая и изящная фигура, лёгкая походка, безэмоциональное холодное лицо—всё в нём идеально до боли, до иступлённого крика. Сирена не идёт—она плывёт, хоть вместо хвоста сейчас длинные худые ноги. Сынмин останавливается прямо перед Хваном и ухмыляется, замечая, как тот его разглядывает.              —Я думал, что ты уже сидишь у костра в деревне и наслаждаешься вниманием дам,—Сынмин опускается на песок рядом с Хёнджином,—А ты тут сидишь. Что же тебя никак не отцепить от этой противной жижи?              Сынмин говорит так, будто не он живёт в этой жиже всю жизнь, будто не он прикован к ней цепями.              —Я тебя ждал,—Хёнджин, кажется, теряет всякий страх.              —Зачем?—сирена смотрит недоумённо.              —Знаешь, ты сказал, что соврал о том, что человек влюбляется, узнав настоящее имя сирены.              Сынмин, тяжело сглотнув, кивает. Не тупой—понимает, к чему ведёт смертный.              —Так вот ты не врал. Я удивился, не почувствовав ничего нового, но сегодня понял: я любил тебя всегда, Сынмин. С самого детства. Я был влюблён в океан. И сейчас тоже. Ты—мой океан, Сынминни. Любить тебя стало так привычно, понимаешь? Это чувство, мне кажется, течёт по венам вместо крови. Оно въелось в кожу, пропитало запахом всю одежду, забралось в лёгкие и заменило кислород. И я хочу задохнуться в этой любви. Пожалуйста, спой для меня в последний раз и проводи в океан. Я вернусь туда, где должен быть.              Хёнджин заканчивает свою речь и поднимает глаза, встречаясь со взглядом сирены напротив. На секунду Хвану кажется, что он видит в зелёных глазах слёзы сожаления. Наваждение проходит быстро: перед ним сидит сирена, они не умеют плакать, чувствовать, сожалеть и любить. Хёнджин хочет отвернуться, но на щёку ложится когтистая ладонь, и в следующий миг Сынмин впивается ему в губы горьким поцелуем. Они целуются в лучах заходящего солнца, сидя на берегу океана, подарившего и забравшего любовь, провожая ещё не начавшуюся как следует жизнь. Мир погружается в темноту, и пара разрывает поцелуй. Губы у обоих опухшие и влажные. Сынмин смотрит в глаза Хёнджина в последний раз и начинает петь. Хван льнёт ближе, прижимаясь ухом к грудной клетке, пытаясь получить хоть на каплю больше любви. И Сынмин отдаёт ему всю. Отдаёт в песне, красиво переливающейся, содрагая воздух. Сирены не умеют любить—Сынмин готов поспорить. Сирены не умеют любить, тогда почему так больно? Он поёт на незнакомом Хёнджину языке, но Хван всё понимает. Не понимает—чувствует. Чувствует штиль в океане, чувствует звон бьющейся о борт корабля воды, чувствует шипение волн в шторм, чувствует лёгкое поглаживание бриза. Чувствует океан. Ближе к утру песня затихнет и две фигуры, держась за руки, зайдут в синее бескрайнее море. Одна из них не выйдет больше никогда.       Это побережье называют проклятым. Раз в месяц, в часы, когда солнце только готовится вставать, здесь разносится жалобная, до ужаса красивая и печальная песня. Это одинокая сирена, запертая на вечность в бескрайнем океане, плачет о своей потерянной навсегда любви.