обратная сторона искусанных щёк

хёнджин - люминесцентная дурочка с отбеленными зубами и бескровными дёснами, цокот невысоких каблуков, струи дыма у запятнанного потолка. как и откуда он взялся - загадка. его руки - ножи однушки на краю города, облезшие от кислоты обои, вырезанные фигурки из цветной бумаги. вырежи олененка с плаксивыми глазами и выколи глаза себе. непрорисованные и пустые. феликс - истлевшая солома, рубиновая юность, тростниковый сахар в трещинах на губах. бумажный слезливый олененок которого жалко выбросить, но не жалко измять. хёнджин так и делает - подминает колючую солому под себя, роняет взгляд каплями кислоты на сахар в трещинах, тычет тупыми ножами под ребра, иногда их же и проворачивая. сиреневым окрашивается воздух, вены на руках стремятся к дыму под потолком. им так хорошо-плохо вместе, будто сейчас на их слизистых не остатки порошка, а звёздная пыль, а вместо лёгких нерастворенная глазурь. квартирный авангард лучится иссиня-сиреневым, иссекает пространство, преображается в плакаты, французские кассеты, кокаин, кокосовое молоко и белые гольфы. мучительно мурчит замочная скважина, секунды капают из неисправного крана, плавают в стоке тельца цикад. в истоках комнаты прячется паутина переплетенных пальцев, крадется сонливость, шкафы скрипят, звучат тоской невидимых манекенов. повеситься на вешалке - сон хороший или кошмар? четыре глазных яблока как четыре времена года - морозные, листопадовые, яблочные, васильковые и немного скрипичные - для вивальди. лиловым отсвечивают синяки на лунной коже - точно цвет коровы из рекламы шоколадки. хёнджин любит шоколад - тающий и сладкий, словно летний день. кусочки тают на руках и зубах, окрашивая всё в дубовый. этот вкус не кусается, сам льнет к языку. хван причмокивает и дёсна будто наливаются кровью - секунда и лопнут. феликс чувствует кровь на запах и цвет, ластится к чужому рту-лиловой обертке и пружинит свои губы о губы хёнджина - так появляется песня. - позволь вставить ремарку, - хрипит наконец расплавленный хёнджин и поднимает указательный палец кверху. - но он давно умер, - простодушно отвечает размягченный феликс и робко улыбается - словно на пробу. - чýдно, - выдыхает хван и шмыгает носом - тот изнутри покрылся кровавой испариной. шепчет-шипит на кухне чайник - наверное цикады ожили и решили выпить чаю. замочная скважина не мурчит - она отдала это право духам кладовки, правильнее сказать, сокровищницы. там похоронили всё законное и действительное вместе со сказками андерсена - добрыми и печальными. кладовка всё это пережевала и выбросила к побитым ногам - мол, держите зависимость от всякой дряни вместо елочных игрушек и цветных карандашей. феликс чувствует как щиплет в уголках глаз потекшая тушь. смеются и ускользают потолочные трещины, хёнджин под боком источает нездоровый жар. слышится, как он потрескивает и пахнет ладаном, словно церковная свеча, и ли воротит веснушчатым носом в попытке уберечься. его чуть не выворачивает и он ужасается - чувствует, будто вскипятили его желудочный сок. безмолвный страх прокатился от головы до ног и сполз на пол - оттуда пошагал к кладовке. хёнджин светится фосфорными фалангами и кусает горькие губы. порошковое солнце растворяется среди штор и дышать становится немного сложнее. мерно покачивается лампа. туда-сюда, туда-сюда, словно качеля, пропитанная электричеством. у феликса зрачки расширяются, выползают за рамки комнаты и пугают кладовку темнотой. самый бесстрашный среди человеческих призраков - хёнджин. перепачканный древесным клеем принц, мартовская оттепель. феликс заостряет внимание на каждом его кривоватом вздохе и взгляде, пытаясь уцепиться за признаки жизни, но хван мертвец - непреклонно скучающий и погребенный под слоями звездной пыли, зачем-то к нему прилипший и подсадивший на химозную дрянь. между складками простыней лавирует иллюзия. половинится и скрипит шкаф, словно через секунду из него вывалиться чей-то труп, бережно упакованный в летнюю морось. хёнджинова изморозь лениво толкается в острое феликсово плечо и маниакально улыбается. так по живому. хочется запихнуть этот выбеленный комок усталости и тщеславия в стареющий сказочный шкаф, заткнуть кровоточащий рот шелковым маминым платком и замкнуть ключом. ключ - потертый и пахнущий древесиной, выбросить в водную мутную гладь, чтобы потерялся среди цепких и гладких пальцев лотоса, чтобы бесцветные рыбы заточили о него свой беззубый рот и забыли навеки. мутная гладь плещется в глазах хёнджина, когда он приподнимается, опираясь на локти. снежная кожа шелушится, голубая кровь выплескивается наружу. из под полуопущенных век усталый взгляд породистой собачонки, выросшей среди дворняжек. ему здесь не место. ему не место в этой вселенной, а уж тем более в этой комнате, пропахшей детским отчаянием и детским мылом. - перестань думать, - сквозь ласку пробивается властность и феликс с пьяным недоумением вздрагивает. - мне и так сложно. думать, - ли собирает буквы в воздушные, исчезающие слова и с трудом их выговаривает. его шатает, словно юлу. эта растущая в солнцесплетении гадость зовётся тревогой и просто слезами её не выкорчевать. мама в детстве вечно нравоучала, говорила не связываться с плохими парнями, но феликс и сам свою хорошесть похоронил вместе с неожиданно заболевшим щенком. на окраине погребено бессчисленное, бесцветное множество. на кухне стрекозы играют в прятки, а чайник плюется горячим. из-под ковра бесстыдно глазеют нечеловеческие зрачки, покрывшиеся пылью. ли чуть не выворачивает во второй раз. хёнджин лавирует на космических простынях в обнимку с иллюзией. та уже наигралась в кухонные прятки, расковыривает покоцанные коленки. комната лишена покоя и им же смертельно переполнена. - ты выглядишь совсем измученным. в прошлый раз, кажется, ты был не таким худым, - хван гладит невесть откуда прилезшую кошку (наверняка проиграла стрекозам) и смотрим глазами - стрелами. едкими и проворными. у феликса буквы в черепной коробке играют в догонялки, дразнятся. пальцы мелко дрожат, путают шорты и шторы с футболкой, мнут пропахшую вишневыми сигаретами ткань. он пытается вспомнить, когда в последний раз приходил хёнджин и уходил ли он вообще. боится посмотреть и потеряться. - я яблоко тебе принёс, - хван с волосами цвета арктики кивает на прикроватную тумбу, где красуется алый фрукт. он словно украл всю их кровь, оставив остывшие тела бледнеть. - съешь его хотя бы, только вымой сначала, я тебя знаю, - беззлобно улыбается и протягивает яблоко феликсу, тот медленно и послушно его принимает. по дороге в ванную (на кухне помыть не решается, нет надобности мешать чужим забавам), он спотыкается о пару запыленных глаз под ковром(к пяткам прилипают капилляры), смотрит дольше положенного на искривленную вешалку, воображаемо пинает шкаф. где-то на периферии сознания точиться борьба между способами самоубийства и вкусами конфет - поразительная полярность. среди порошков (теперь уже для одежды), мыла и выцветших полотенец он дотошно(ты) трет яблоко, цепляясь за собственные покрасневшие ладони короткими ногтями. неровности белых полумесяцев отливают разбавленным малиновым и вгрызаются в виски. беспощадно и красочно. феликс закручивает воющий кран и смотрит на себя в зеркало. впавшие щеки, затянутый сонливостью и усталостью взгляд, расклеившийся рот, растерявшие цвет веснушки. между ресницами укоренилась тоска, а в скулах иногда просыпается от неспокойного сна ломка. он почти физически ощущает её ещё до начала, словно подступающую тошноту. ли сглатывает клубок крикливых мыслей и подносит ко рту влажное яблоко. красивое, в неправильном свете ванной будто нарисованное. укус - и оно разламывается у него во рту, словно сознание. он не успевает вскрикнуть - рот распарывает и заливает красным. быстро-быстро моргает от нежелания просыпаться и смотрит на яблоко, пока зубы окрашиваются кровавой солью. в дрожащей ладони зажата надкусанная лампочка. крикливые мысли не вовремя оседают жутким не(осознанием) в желудке, переворачивая органы. у феликса весь его прокуренный птичий рот в осколках. раковина окрашивается в вишнёвый, под стать сигаретам, щеки забивает пунцовой ватой. остатки туши стекают угольными струйками по впалым щекам, оставляя разводы. непослушные руки роняют уцелевшее от лампочки куда-то под ванную и ли в шаге от того чтобы наконец опустошить и так пустое чрево. шум из ниоткуда в геометрической прогрессии нарастает, надавливая на корень изрезанного языка. сказочный шёпот кладовки, шипение чайника, треск цикад и цокот каблуков, шорох космически-арктических, словно чужие волосы, простыней. феликс онемевшими и испачканными в крови ладонями закрывает уши и тихо кричит - так, что лопаются прилипшие к пяткам или свои, не разобрать, капилляры. он с упоением окрщика моет руки, плюется рубиновым ещё пару раз и ослабленным, словно и его подрезали, голосом, взывает: - хёнджин! ли плетется чуть меньше вечности к спальне, держась за разлинееный рот (вместе с металом выливалась горечь)и пиная надоевшие взгляды. - хёнджин! на пороге в комнату кричит ещё раз, бросая ненавистный взгляд на искривленную вешалку-виселицу и краем уха улавливая притихших игроков в прятки. переводит взгляд, окрашенный злостью на кровать, но та пуста. нет никого. ни лавирующей иллюзии, ни лилового отблеска, ни арктической изморози. нет хёнджина. феликс с горячечным недоумением, режущей болью во всей полости порошкового рта садится на космические простыни. в них словно покоится одиссея кубрика. сейчас они совершенно обычные, шелковые, не источают мартовскую оттепель. под ковром одна зияющая пустота, телевизор воцаряется темнотой, а кладовка устала от кошмарных сказок и утихла, приспав и щенка. феликс глотает непрекращающуюся кровь и растирает её крупицы по веснушкам, чтобы и те ожили. ищет хёнджина, путаясь и ошиваясь повсеместно по квартире. стены лишь услужливо молчат и крутят пальцем у виска. он снова садится на совершенно обычные, молчащие простыни и тихонько, бесслезно плачет. хёнджина нет. мерно покачивается лампа. туда-сюда, туда-сюда, словно качеля, пропитанная электричеством.