топиться

вода снова обжигала глотку. тело переставало по инерции барахтаться в желании всплыть, в отличии от своего обладателя. вокруг не оставалось углов, за которые отчаявшиеся руки могли ухватиться, а дно становилось всё реальнее, выбивая напором воды, стучащим по черепной коробке, последние осознанные мысли о прошедшем дне. было холодно. так реально холодно. об этом он заранее не подумал. мелькнул мысленный укор, что стоило не выбираться ещё в тот раз, когда ему — феликсу — стукнуло двенадцать, и он испытал порыв внезапного интереса, стоя у небольшого обрыва к морю: каково утопленникам или простым людям, не умеющим плавать, оказаться на глубине? ну и шагнул. и сразу пошёл ко дну. плавать феликс не умел. ему ранее никогда это и не было нужно, да и сейчас тоже. тогда это был просто больной интерес такого же больного душой ребёнка, который не смог понять, а ему никто не объяснил, что он начинает тонуть. точнее уже тонет. родители тогда оказались рядом и феликса достали слегка наглотавшимся воды, но живым. нет, феликса никто не травил в школе, и ему никогда не приходилось иметь дело с полицией. его семья не ждала от него Нобелевской премии. от него не ждали достижений. от него не ждали вообще ничего. и если в окружении, свободном от ожиданий, кто-то мог увидеть свободу или счастливую, спокойную жизнь, то феликс видел лишь темноту. таким же было сейчас дно, к которому он шёл. тёмным. без каких-либо ожиданий. в тринадцать феликс понял, что родители спустили его на второй, а то и третий план. он становился личностью и перестал оправдывать их неозвученные ожидания, о которых они думали, он догадывался. и в какой-то момент горе-родители просто перестали считать нужным уделять внимание их сыну и вообще отдавать себе отчёт, что он у них есть. феликс стал не интересен, как испорченная игрушка, и в какой то момент, сам не заметив, это окончательно его добило, и он сломался. феликс не спрашивал родителей о причине, по которой остался один на один со своими чёрными дырами в голове, такие разговоры, как и любые разговоры в семье, стали тяготить. и он просто бежал. бежал от себя. бежал от своих мыслей. а его и не искали. сложный же возраст, нагуляется, вернётся. отдушиной стал каменный обрыв уходящий в синее, бурлящее белой пеной море, недалеко от их дома. феликс спускался по камням к самой воде и сидел там часами, смотрел, думал. думал даже как-то, что ведь может сорваться и упасть, и никто его в этот раз не спасёт. и даже не заметил, как реальная возможность поскользнуться и снова упасть в воду где-то на отшибе, перестала его пугать. с тех пор феликс не понял, как всё дошло до того, что, когда дело касалось воды, он не принимал никаких решений. феликс просто тонул. его просто спасали. и на этот раз спасли. знакомые руки нырнули в воду и вытянули его на поверхность, словно он ничего не весил. феликс инстинктивно, конечно, другой причины не было, — где-то глубоко внутри он наверняка хотел, чтобы о нём ни одна живая душа не помнила, не говоря уже о том, чтобы его лезли спасать, а где-то ещё глубже в своём сознании, он абсолютно точно, не пророняя ни слова, хотел быть спасённым — а потому, как бы то ни было, вцепился в спасающие руки, которые с усилием выволокли его на сухой камень и дали отдышаться. наверно единственным, кто и по сей день тянул феликса на поверхность от воды к желанию жить, и лез в воду против своего желания, был хенджин. они дружили с четвертого класса, хотя никогда со стороны не выглядели лучшими друзьями. поэтому и сейчас, чертыхаясь и трясясь от лютого холода, ещё не успевшей нагреться солнечным светом воды, и выжимая пропитаную солёной водой одежду, хенджин сидел на том же камне, что и феликс. — п-прости,— наверно, откашляв всю воду вместе с лёгкими феликс посчитал нужным сказать это первым, после подаренной ему непрошеной второй жизни. — ты п-посмотри на н-него, увидел палящее солнце и решил, ч-что вода уже тёплая ч-чтобы купаться. на небе сегодня не было и намёка на солнце. впрочем как и все эти месяцы. феликс хмыкнул и поднял воспалённые от воды глаза к серому скорбящему небу. уголок его высохших и потрескавшихся от морской соли губ дрогнул в улыбке. — т-ты прав, моя ошибка, не доглядел. «не доглядел». хенджин слышал эти два слова слишком часто, чтобы верить. но делал вид, что верил. он знал, феликс не случайно лезет в воду. уже как пять лет. может они и не выглядели, как те, кто знают друг о друге всё, но всё же они были друзьями и были близки. может даже более этого. хенджин никогда не забивал свою голову этими мыслями. если феликс был рядом, а не где-то на уровне трёх метров под водой, то для него всё было хорошо. для них обоих, думал хенджин. — д-давай ко мне, у меня дома полотенце. я приготовлю ирисковый пирог, п-помнишь мы готовили его вместе? — хенджин берёт в охапку мокрую рубашку и протягивает свободную руку в сторону феликса. молчание. затем протяжное хрипение. — джинни, ты знаешь, сегодня здесь так тихо. кажется я видел на дне ракушки. давай побудем здесь ещё, — феликс щурит глаза-щёлочки от стекающей к ним морской воды с макушки выцветше-солнечных волос. джин морщится от разговора о ракушках. там до дна около восьми метров, если не более. ничерта он там не видел. вздыхает и поднимает феликса на ноги. — ты же знаешь я… — «тепрпеть не могу воду, тем более на такой глубине» вертится у него на языке, но он не произносит. хенджин никогда не любил воду, хоть и умел плавать. гнобящая, холодная темнота морской воды не вызывала доверия. он никогда не лез в воду без особой надобности, если только там не было феликса. вздох. — ты насквозь вымок, лучик. давай сейчас уйдём — попытка увести феликса. хенджин опускает взгляд на ноги. — и кто надоумил тебя не снимать ботинки, не говоря об одежде. это же всё до чёртиков долго будет сохнуть. и феликс соглашается. точнее сказать просто молчит и позволяет хвану выжать его одежду и увести с пляжа. хенджин наверняка знал больше, чем кто-либо о том, что происходит с феликсом. знал, но ничего не делал. или не мог. или не знал как. он просто пообещал себе быть рядом с ним и не упускать феликса из поля зрения, чтобы избежать того, о чём он вслух себе не говорил. феликс понимал его молчаливый акт поддержки и наверно ценил, хотя у них ни разу не заходил разговор об этом. они оба решили, что всё понимают, поэтому и не обсуждали. этот год выдался для обоих сложным. феликс два раза оказывался на дне, и в буквальном и в переносном смысле. в учёбе всё было не так весело, как думалось раньше. с года на год феликс еле закрывал семестр, и, не без подбадриваний джина, надеялся, что следующий будет не хуже предыдущего. а хенджин просто старался видеть феликса каждый день. быть с ним всё своё свободное время и занимать все его мысли. ему казалось, что прозрачно-серые дни стали течь для них иначе. он стал острее чувствовать приход мысли, что боится потерять феликса. хоть остро-видимых на то причин не было. хенджин чувствовал, что что-то изменилось, но не мог понять что, и потому идея видеться с феликсом ещё чаще казалась ему правильной, предусмотрительной. дома у хенджина всегда было по простому уютно. ликс не первый раз был в этом доме, и каждый раз приход сюда ощущался возвращением в родное место. испытывал он это только здесь и только рядом с джином. с порога показалось, что с приходом феликса в дом пробрался холод. феликс впрочем и сам трясся от холода, поэтому джинн наскоро кутает его в хлопковые-полотенца и надеется, что тот не отхватит простуду. они сидят на кухне. джинн переводит дух после сегодняшнего, внезапно организованного для него феликсом, заплыва и ничего не говорит. он всегда долго отходит от очередного окунания в воду. слишком уж не любит это дело. с каждым разом от мыслей о воде у хенджина невольно страх и подступающая паника. особенно, если речь о феликсе. ликс, в момент пока джин приходит в себя, смотрит на кружащие на поверхности и идущие ко дну чаинки в прозрачной кружке. они напоминают ему себя сегодня утром. — я сготовил пирог. ты его любишь, поешь, — хенджин ставит перед феликсом тарелку. пирог и правда пахнет чудесно. с хенджином всегда так. — знаешь джинни, я скоро уеду — куда? — оторопело смотрит хенджин на феликса. — посмотреть красивые места. мама говорит там чудесно, правда она там ещё не была, зато рассказывала, — хриплый голос тихо смеётся — но я поеду туда и потом всё тебе расскажу. позже. поэтому завтра не беги с утра к моему дому, выспись. хенджин молчаливо смотрит на своего друга. в груди разростается тоска и причина её внезапного появления хенджину непонятна. но он молчит. — хорошо, лучик, тогда обещай привезти сувенир. — обещаю. — и будь невредим. улыбается. — кажется уже стемнело, джинни — глаза феликса игнорируя всё смотрят в сторону окна, которое выходит на море. — мне пора, я пойду. феликс прижимает, завёрнутое в хлопковое полотенце, мокрое тело к хенджину. касается щекой его щеки, оставляя на ней пару капель с соломенных волос и ощущение ещё по прежнему тёплых губ, и закрывает за собой дверь. хенджин долго смотрит на закрытую дверь. ему подумалось, остановить феликса и обнять ещё раз. но он продолжил стоять в тишине. на столе одиноко остался стоять остывший пирог с чаинками на дне полупустой кружки. 6:43. слишком рано, для подъёма. но слишком поздно, чтобы отогнать навязчивые мысли и заставить себя снова заснуть. хенджин помнит. феликс сказал ему выспаться. а ещё помнит, что феликс обещал ему вернуться. и сувениры. но за несколько лет он стал мнительным и беспокоится по любому поводу. может и не зря. решает проведать феликса ещё раз перед его отъездом. ради своего спокойствия. надевает свободную одежду, свою большую рубашку. втыкает в уши наушники и выходит из дома. в нос даёт сырой, свежий воздух. джинн находит любимую композицию классической музыки. сегодня она как никогда кажется ему подходящей для этой утренней, сырой пробежки до дома друга. ветер становится холодней. хенджин невольно думает сказать феликсу, чтобы оделся теплее. пробегая по дороге, идущей параллельно морю, джинн отмечает штормовые волны и чёрную синеву. он так и не узнал куда уезжает ликс. время уже за семь. хван останавливается у дома друга, заходит за калитку, заглядывает в окна. темно. кажется все ещё спят. наверно он рано. звонит в дверной звоной. дверь открывает мать феликса. выглядит она устало и кажется сонно. хенджин невольно осматривает глазами квартиру за женщиной. никаких чемоданов или сумок. сжимает в руках плеер. тот почти издает сдавленный звук. — феликс дома? — спрашивает не медля и не ошибается. — ушел утром, сказал хочет как обычно подышать воздухом. и в такую холодную погоду…делать ему нечего, — морщится женщина, натягивая на себя сильней кардиган. такая мечтательная. думает, что её сын помешан на море и потому каждый раз уходит из дома. может в чём-то она и права. джин молчит. слышит в ушах стук сердца. не хочет спрашивать, но не может не спросить. — он говорил, вы уезжаете.. — хенджин ругает себя за вопрос. теребит шнур наушников. вспоминает имена всех святых, которых только слышал. он мысленно затыкает уши и кричит, чтобы не слышать, но уже знает ответ. — он говорил? — удивляется его мать. и она его мать. — может он куда собрался, а я не знаю. спроси у него при встрече. но хенджина уже нет. он срывается с места не дослушивая и бежит. бежит. и он безошибочно знает куда ему бежать. готовый поклясться и проклясть всех святых, что точно знает, где его искать. плеер меняет музыку, но хенджину уже нет дела. кажется он не слышит никакой музыки, кроме оглушающе пульсирующей тишины в ушах, которая рвёт перепонки, когда он добегает до их проклятого, неизменного места встречи. «море сегодня темнее обычного» пронеслась изнывающая в сердце мысль при взгляде на вид сверху обрыва. вода была окрашена в тёмно синий, глубокий цвет. в нём тонуло всё, кроме белых верхушек волн. хенджин уже интуитивно срывает в себя рубашку, зная, что не пригодится. бредёт, но уже медленнее, выкашливая от столь быстрого бега остатки тёплого воздуха и своей уверенности. подходит к самому краю. последняя теплящаяся надеждой мысль, отговаривающая джина от мыслей о непоправимом, казалось растворяется в каждом новом шаге к самому краю. останавливается. смотрит вниз. глазам приходится привыкать, чтобы разглядеть хоть что-то внизу. стоило не разглядывать уже тогда, а развернуться и уйти. тогда быть может, надежда найти всё ещё согревала бы хенджина. но тепло разом отливает от тела. в самом низу, у самых буйных и жестоких волн, поедающих острые камни. в буйстве тёмных красок виднеется маленькое, светлое пятно, на ещё не тронутом волнами камне. аккуратно составленные полумокрые ботинки. хенджин вспоминает свои слова и хочет придушить себя от тоски. никаких прощальных слов. только ботинки. вода сегодня темнее обычного. волны бьют скалы сильнее привычного. море отчаянно кричит о случившемся. а хван закрывает уши, чтобы не слышать. плеер перескочил ещё с одной музыки и весь шум в голове хвана затих. он воззрел воспалёнными глазами на такое огромное, и полностью поглотившее его в себе, море. в глазах собирались скопления воды, которые теперь ничего не останавливало. теперь он по настоящему ощутил эту бездонную, всемогущую глубину ненавистной воды и свою беспомощность. как ему было тогда. одиноко? в голове мелькнула мысль, какая холодная внизу вода. хенджин присел на камень, стягивая себя руками от свирепого ветра, и его тело содрогнулось. ещё одна волна забрала с собой последнее напоминание о пребывание здесь его друга. — не доглядел, чертов обманщик. теперь ему не было причины лезть в воду.