Сжигая крылья

      Ноги путались, запинались друг от друга, когда дыхание сбивчатое, через раз и продохнуть времени нет вообще. Чифую чуть не падает, пока пытается снять кеды без рук, ведь руки слишком заняты Торой. Обнимают, хватаются за плечи, скользят на щёки. Путаются в крашеных волосах, зарываются, чуть оттягивают. Чужая серёжка от волнения звенит мягко, в чём-то даже дразняще. Чифую не совсем понимает, где он, кто он, и что происходит, слишком сосредоточившись на чужих касаниях, чужом присутствии рядом, тепле, обжигающем губы дыхании.       Казутора более умело стаскивает с себя пыльные кроссовки у порога, отступает на шаг, не желая отстраняться от губ Чифую больше чем на жалкие пару сантиметров и тащит его за руку за собой, когда он наконец справляется со своими кедами.       Казутора прижимает его к стене почти грубо, так что лопатки легко оцарапывает скользящая боль через одежду. Чифую это не чувствует вовсе, задыхается, тонет. Прихватывает своими губами чужие, дыхание шумное, громкое, откровенное, кровь в венах просто гудит, бурлит, опьяняет сознание. Руки Торы лихорадочно рыскают по его телу сквозь школьную рубашку и пиджак, наконец ныряя под них и ощупывая поджарый живот, бока, перекатывающееся напряжение мышц. Кожа разгорячённая, обжигающая почти, будто прибыл Чифую прямо с самого ада. Казутора едва не стонет в поцелуй от осознания того, что с ним это сделал именно он.       Горячий Чифую жмётся к нему ближе жарче самого знойного пекла в разгар лета. Душно, пот собирается на висках, выступает на лбу, стекает по скулам. Тора лишь на несколько мгновений отрывается от чужих губ, чтобы припасть к шее, слизав с кожи солоноватую влагу и вдохнув густой запах Чифую. Тот цепляется за его волосы почти бессильно и в то же время жёстко, до лёгкой боли оттягивая пряди. Казутора наконец поднимает взгляд, встречается с затуманенной сейчас лазурью чужих глаз, а в них плескается любовь безграничная, переливающаяся через край, как вода в стакане. Любовь Чифую ластится к его коже, оседает тёплым дыханием, скопившимся на висках поте, липнет к коже полувлажной одеждой и в ней так тесно, душно, что хочется ослабить школьный душащий галстук, сорвать с рубашки пуговицы. Чифую выдыхает чересчур шумно в царящей в квартире тишине, сглатывает, и Казутора почти заворожён зрелищем, как под его взглядом чужой кадык чуть дёргается, проступая под кожей.       Глаза у Чифую просто нереальные — в них захлёбываются тысячи Казутор, в них разбиваются о пронзительную лазурь самолёты, в ней тонут корабли, пропадают люди и тигры. В них теряется даже великий Бермудский треугольник.       Казутора больше не способен думать, когда смотрит в эти глаза, и можно идти падать с крыши неудавшейся птицей — а вдруг в последнюю секунду у него отрастут крылья? И он жалкий, не способный летать и покорять небо, стремиться к этой лазури, пеклу, обжигаясь отчаянно, болезненно, рушась вниз обломками. И Казутору уже не собрать.       Пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец.       — Подожди, — Чифую шепчет невнятно, слова тихим полубредовым бормотанием срываются с его пересохших губ, которые он тут же облизывает, и вновь смотрит из-под опущенных ресниц на Тору. Тот мягко покусывает оголённый участок шеи, не скрытый воротом школьной рубашки, Чифую охает, оттаскивает его от себя почти что за волосы и вновь шелестя уже чуть громче, задыхаясь: — Подожди-подожди.       Казутора послушно отрывается от чужой солоноватой кожи, и прикрывает глаза на мгновение, пытаясь утихомирить, отдёрнуть себя от последующих необузданых действий. Ведёт рукой по чужой горячей коже под рубашкой и нащупывает быстро бьющееся сердце, барабанящее о рёбра — Казуторе кажется, что он почти ощущает подушечками пальцев его контуры, проступающие сквозь кожу. Он выдыхает и терпеливо ждёт. Замирает, задерживает своё горячее, шумное дыхание.       — Иди в мою комнату пока, я сейчас, — Чифую мягко отталкивает его от себя, наконец приведя мысли в порядок хотя бы частично осколками. Тора отстраняется с явным сожалением, выскользнув ладонью из-под чужой рубашки. Щёки у Чифую красные, горящие, но не от смущения — от жара. Продохнуть всё ещё не представляется возможным, когда губы не касаются чужих, когда поцелуи не горят на коже.       Однако Казутора послушно-нехотя выпускает Чифую из своих рук, бредёт до его комнаты, легко проскальзывая за дверь и тяжело, разгорячённым, плавящимся телом плюхается на кровать. Постель чуть прогибается под весом, простыни и плед мягко принимают его. Подтягивает ноги и садится по-турецки, закрывая глаза. Мысли — плохо сейчас, ему очень не хватает Чифую просто жизненно необходимо как кислород, как солнце, как вода и пища. Он напьётся чужими мягкими полувздохами, полустонами срывающимися с искусанных губ, насытится его касаниями, тёплющимся из-под ресниц взглядом, срывающимися словами.       Ему мало Чифую. Мало, мало, мало.       Чифую заскальзывает в комнату неслышимо, не дыша почти, но Тора всё равно ощущает его присутствие и распахивает свои большие тягучие глаза, будто пробуждаясь ото сна — Чифую уверен, что в темноте они светятся и сверкают как у кошачьих. Он подбирается к кровати, падает, рушится на неё, а руки Казуторы ловят Чифую, тут же притягивают его к себе за талию, притирается щекой к щеке, наконец снова вбирает чужие губы, облизывает их, проталкивая язык в рот. Чифую снова отстраняется, но на этот раз Казутора понимает, что это надо, когда наконец замечает иглу, зажатую меж чужих пальцев.       — Где мне подойдёт: хрящ или мочка? — Чифую серьёзно смотрит в небольшое зеркало, подхваченное с его стола рядом, и выбирает место будущего прокола. Казутора бы сказал, что Чифую везде подойдёт, но понимает расплывчатость своего ответа, поэтому выдыхает в чужую шею:       — Мочка, — Чифую улыбается, целуя его в лоб, не в губы, чем очень сильно обделяя, издеваясь над Казуторой, и примеряя место, оставляет ручкой пометку на мочке на правом ухе, тут же откидывая её куда-то, давая затеряться в складках простыней. Убирает зеркало обратно на стол и смотрит на Тору. Он понимает этот выжидающий взгляд, скользит по карманам полушкольных брюк, нащупывая и доставая зажигалку. Забирает из чужих рук иголку, обжигая её огоньком, доводя до лёгкой красноты, и пламя чуть кусает его за пальцы, пока Чифую ловко, с почти кошачьим довольством устраивается у него на левом бедре, чуть придерживаясь за плечи, выдыхая в его висок нетерпеливо. Пальцами касается серёжки Торы, вновь давая её приятному звону разлиться в воздухе между ними. — Ты готов? — Казутора наконец прячет зажигалку обратно в карман, находя взглядом разливающуюся в чужих глазах лазурь, любуясь мгновение.       — Да, давай, — Чифую жадно, нетерпяще облизывает губы, поворачиваясь правой стороной и смахивая мешающиеся пряди, открывая ухо. Тора немного медлит, Тора немного слишком наслаждается приятным профилем Чифую, изгибом носа, подбородка, выступающим на горле адамовым яблоком. Блеском возбуждения в его глазах, и то, как часто, загнанно, сбито он дышит, а грудная клетка вздымается поверхностно, через раз.       — Выдохни, — целует нежно его в висок, остриём иглы намечивая прокол, и коля кожу. Слышится громкий, тяжёлый выдох, и Казутора надавливает, протыкает хрящ осторожно, ощущая как игла пронзает своим концом кожу с другой стороны. Чифую жмурится, глубоко дышит, позволяя этому случиться, и не дёргается в его руках, терпя лёгкое жгущее хрящ покалывание. Они ненадолго замирают, и Казутора отвлекает Чифую от ощущений, игриво-мягко покусывая вновь его шею, оглаживая одной рукой бок. Ловит губы в поцелуе, увлекает, осторожно наконец вытаскивая иглу. Чифую вкладывает ему в ладонь заранее приготовленную серёжку, и Тора отстраняется, мазнув губами чужую щёку, прежде чем осторожно, вдеть в свежий прокол колечко пирсинга. Чифую болезненно ойкает, а Казутора ощущает каплю крови, выступившую и сбежавшую ему на подушечку пальца. Он её мягко собирает с кожи языком, почти урча от удовольствия: — Ну вот и всё.       Чифую нетерпеливо вновь подхватывает зеркало со стола, разглядывая в отражении пирсинг. Глаза его тут же вспыхивают огоньком радости, кончики губ приподнимаются в улыбке. Ухо раскраснелось и чуть припухло, но это совершенно нормально. Он отбрасывает зеркало и кидается Казуторе на шею, цепляясь, ластясь почти как кот:       — Люблю тебя. Люблю, люблю, — слова льются с губ почти мелодией, заскальзывая в уши, разум опьяняя, и Казутора, уже почти не помня себя, произносит их в ответ, целуя жадно, дико почти что, настойчиво. Чифую легко падает спиной на простыни, его чёлка застилает глаза, он отфыркивается, и Тора, нависая, мягко убирает ладонью мешающие пряди с чужого лица. Смотрит внимательно, впитывая каждую деталь, каждую чёрточку, и кто-то бы точно сказал, что взглядом он именно пожирал. А Чифую лежит, волосы его разметались по подушке. Он щурится тепло, обжигающе, обожающе, когда смотрит на Казутору, как будто он солнце, будто он божество, что своим светом ласкает кожу, дарит нежность, удовольствие, слепит своими лучами. И на щеках Чифую веснушки — мелкие брызги-поцелуи солнца-Казуторы, рассыпанные по щекам, плечам, по всему телу. Лёгкий летний загар стелется по коже, а Чифую своими тёплыми руками обнимает Тору за шею, притягивает, целует сначала легко, коротко, потом углубляясь, вылизывая рот. А волосы у него выжжены то ли солнцем, то ли красителем.       Одежда шуршит, сердце бьётся, гул крови в ушах громок, дыхание ни к чёрту. Чифую чуть отворачивается, задыхаясь, когда поцелуи Казуторы теперь осыпали его щёку, скулу, шею. Приподнимается и скидывает школьный пиджак куда-то на пол вместе с галстуком, выдыхая:       — Жарко.       Казутора согласен, Казутора верит, что свет Чифую гораздо раньше солнца сожгёт цивилизацию и выжжет землю, оставляя за собой пустыню, зыбучие пески и миллионы лет одиночества. Чифую необузданный, дикий, горячий, скользящий руками по телу тут и там, цепляющий зубами нижнюю губу почти до крови. Возможно, он хочет сжечь дотла первым Казутору, просветить словно на рентгене его рёбра, кости сквозь обгорелую тонкую плёнку кожи, расплавить улыбки, взгляды, превратить в пепел, чтобы потом горячие пустынные муссоны подняли прах, развевая по миру, позволяя затеряться, раствориться, стать всем и ничем одновременно. Даровать ему свободу, сжечь крылья неудавшейся птицы.       Возможно, Чифую просто напросто хочет убить Казутору.       И что ж.       Он вовсе не против.