Когда за стенкой звенит хрусталь

Вечеринки это дело такое: шумное и энергозатратное. А ещё и финансовозатратное, особенно когда ты понимаешь, что за стенкой в старом пыльном комоде от музыкальных частот и неуклюжести (ну и плюсом конечно безбашенности) твоих друзей звенит и трещит по склеенным недавно швам мамин любимый хрустальный сервиз. Ситуация на кухне конечно из разряда "их стояло двое: он я и мой стояк", но Чимин особо не обращает на него внимания (грустно конечно, но что поделать). Потому что картина, развернувшаяся у него на кухне, поинтереснее, чем визжащий мамкин хрусталь и на этой же частоте визжащий Джин, угашенный будь здоров, впрочем, как и все они. Его сейчас не ебёт, особенно, когда понимаешь, что ебут, похоже, Сокджина – Чимин зарёкся лезть в чужие отношения, особенно когда может прилететь и по шапке, и по носу, и по члену, и все с братской вертухи. Плавали, знаем, не ебёт. – Блять, откуда в мухоловке ошметок помидора, – сиплый, сорванный от криков возле колонки под любимый трек голос разрезает и так исполосованную в решето тишину всеми возможными звуками отовсюду. Юнги, едва фокусируя взгляд на липкой ленте свисающей с древней люстры, едва ли может сообразить по какой причине он это сказал. Чимина это особо тоже не волнует, пока он сам не начинает обращать внимание на это красное пятно как бык на тряпку. Храбро и не брезгуя схватив ленту ладонью, раздавив пару засушенных мух и (блять, откуда здесь таракан?) выбросив его в помойку, Чимин возвращается обратно через раковину - понты понтами, но руки после говна мыть научены - помыли, можно возвращаться. Чимин, не будь он местным гопарем, а приличным человеком, слагал бы песни и стихи для Юнги. Потому что таким быть просто противозаконно. Он... обычный? Совершенно. У него выжжены краской и мелом волосы, подростковая кожа дарит подарки в виде угрей каждый вторник (поскольку в понедельник его никто не видит, все отсыпаются и трезвеют), уши криво проколоты швейной мамкиной иглой, губы обветренные, искусанные, мягкие, глаза обычные, карие, глубокие, невозможно красивые, (черт, опять мысли не туда...), одевается не то, чтобы как нормальный человек но и не то чтобы не нормальный - имеется странный вкус в одежде. У Тэхена тоже на этом сдвиг по фазе, но на его чулочки-носочки-блятьэтостринги? закидоны уже никто не обращает внимания. Кроме того, Чонгук даже иногда дарит ему что нибудь эдакое и они всем скопом защищают своего друга с проблемами от других проблем. Как все время мудро говорит мудрый Намджун – "У каждого свой выбор и свой путь". Чимин согласен. Именно поэтому на его кухне сидит Юнги в длинной женской черной юбке, стащенной, видимо, с сестринского гардероба. Именно по этому Чимин, минуя кухонный гарнитур, внезапно появившийся на проходе из кухни идёт в мамин комод за помадой. За ее красной помадой, которая пылится у нее уже чёртову тучу лет в самом дальнем ящике. – Смотришь на меня, как на бухло. – Юнги все так же сидит на кухонном столе, оперевшись на руки позади. Изменение только одно - помада в руках Чимина. Тут, однако, он понимает, что за все время так и не сказал ни слова толком. – Хочу накрасить тебя помадой, – абсолютно невпопад, совершенно, но, молодец, Чимин, ты собрал мозги в кучу. Юнги осоловело хлопает ресницами, не совсем соображая, и, блять, Чимин теперь хочет накрасить его ещё и тушью. Но тут наверное, лучше не стоит даже пытаться, поскольку Чимин ненароком может выколоть глаза (своей прелести) старшему. Не встретив сопротивления с его стороны, Чимин взял его за подбородок, переборщив с силой, потому что чужие губы размыкаются с не очень громким в их не очень тихой тишине звуком "чмок" и Чимин вдруг вспоминает про третьего стоящего в комнате, но вновь игнорирует. Юнги недовольно мычит, хмурится и чуть дёргается назад от руки, поэтому Пак ослабляет хватку и поудобнее перехватывает помаду в дрожащей руке. Первый мазок, второй, зашёл за края но похуй, малюем дальше. И вот, теперь на его кухонном столе сидит Юнги, в черной женской юбке-макси, с криво намазанной помадой на губах, с поплывшим взглядом и с (ого, он не заметил ее) немного кривой и размазанной, но в рамках приличия, подводкой на глазах. Когда только он успел накрасить глаза? – У тебя на глазах?... – Подводка, – шепчет старший, – Что, дико выглядит? Он чуть нервно дёргает руками, чтобы поправить волосы и Чимин точно знает что этот жест означает волнение. – Когда ты успел накраситься? – Пока ты собирал углы по дому. Юнги смотрит с некоторым вызовом ему прямо в глаза и Чимину просто срывает крышу. Он такой неправильный, не только Юнги с девичьими атрибутами жизни, но и сам Чимин, который сначала на адреналине впивается в красные губы напротив, а потом, охладив свой гормональный пыл, целует уже нежнее, положив ладонь на загривок Юнги и чувствуя привкус помады и как от нее у них прилипают друг к другу губы. Поцелуй становится все ленивее, пока Юнги не упирается рукой в грудь Чимина, отталкивая совсем легонько. Пак вопросительно сталкивается с ним взглядом. – Я сейчас усну. Чимин тихо смеётся, поглаживая большим пальцем Юнги по щеке, раздумывая, куда можно переместиться из кухни и параллельно разглядывая чужие губы с размазанной помадой. Его лицо наверное выглядит не лучше. Прислушавшись к звукам снаружи, Пак понимает по гробовой тишине, что в гостиной занят не только диван но и пол, а в его комнате скорее всего кровать испачкана другими ребятами (Чимин не хочет об этом думать сейчас, Чимин подумает об этом завтра), поэтому, он за ручку тащит Юнги в комнату матери. Юбка Юнги забавно шуршит и хлопает тканью, когда тот идёт за ним, подпинывая ботинками мешающую длину. – Может, снимешь ее? Я дам тебе свои штаны, – шепчет Чимин, когда они остановились в темноте небольшой спальни, освещенные лишь тусклыми фонарями с улицы из окна. – Хорошо, – так же тихо шепчет Юнги, солидарный и с тем, что в квартире слишком тихо для разговоров даже в неполный голос, и с тем, что в юбке спать и находится в целом будет не очень удобно. Не испытывая особого стеснения, Мин за пару секунд справляется с текстильным ремнем, расстегивает пуговицу, вжикает маленькой пластиковой молнией и, без особого труда, юбка падает на пол с тихим стуком пряжки об пол. Чимин смотрит прямо в глаза напротив, борясь с тем, чтобы посмотреть вниз. Юнги смотрит из под насупленных от чего то бровей, желая что то выискать в его взгляде. Чимин проигрывает своим демонам и чертятам с глазами и лицом Юнги. Он осторожно опускает взгляд на грудную клетку и поднимает обратно, считывая эмоции, ищя протест. Но его нет. Он опускает взгляд на юбку у тонких бледных ног, скользит выше, по тонким щиколоткам, круглым коленкам и бёдрам, пока не останавливается взглядом у края черного свитера, в котором остался Юнги. Он, словно заворожённый, касается горячей кожи кончиками пальцев, цепляет и тянет вверх вязаную ткань, встречая на пути край боксеров и останавливается. Убирает руку и поднимает взгляд на Юнги. Тот, следивший за действиями младшего, поднимает на него взгляд в ответ, от чего Чимин отворачивается к выходу. – Я должен был принести тебе штаны. – Стой, – Юнги хватает его за руку, и они так и стоят: один смотрит вперёд на дверь, второй, опустив взгляд вниз и сжимая чужую одежду своими пальцами, – Снимай свои и мы будем квиты. Чимин разворачивается, возможно, желая что то сказать, но вместо этого, ловит своими губами чужой шепот и смазанный поцелуй, обнимает крепко за талию, касается горячей кожи дрожащими пальцами и целует-целует-целует и будет целовать столько, сколько ему позволят за эту ночь. – Что мы творим... – звучит шепот со стороны Чимина в перерыве между поцелуями. – Ммм... Любим? Друг друга...? – Юнги останавливается, чтобы подобрать правильные слова застревая на вопросительных интонациях. Он смотрит в глаза напротив, задумываясь о чем то своем, ища ответы там, в темной коричневой радужке на свои вопросы из глубины души. – Хорошо, – кажется, Чимин ответом удовлетворен. Они оба будут потом долго думать над этим вопросом, а сейчас хочется сновать быть ближе, притянуть так, чтобы кожа к коже, без пробелов. Свитер Юнги отправляется к юбке, пока они ложатся на заправленную кровать, к ним же присоединяется затем свитшот Чимина и джинсы. На коже напротив – чистый холст, на котором остаются почти невидимые уже следы съеденной с губ помады. Чимин раскрашивает Юнги своими чувствами сегодня ночью и ему даже на мгновение не хочется думать о завтрашнем дне, о том, как он будет объясняться с матерью, как перед самим Юнги и самим собой. Неважно. Ему, несуразному гоповатому подростку, сегодня хочется любить другого такого же, с романтикой, в душе у обоих.

End