Дыра

      — Молли… Прошу, не надо!.. Я умоляю, Молли! — голос молоденького барчука предательски обрывается в панику. Взгляд сквозь мокрые ресницы заученно не поднимается выше пуговиц жилета, потрёпанного и пропитанного солью — как и всё на этом проклятом корабле.        К сожалению, старания юноши держаться с достоинством не стоят и ломаного пенса — тот, кому обращены его мольбы уже всё решил. Он и так считает, что ненавидит аристократишку как-то слишком вяло, без огонька — поэтому и продержал в живых без малого две недели. А ведь этот смазливый блондинчик жрал и пил, тратил провиант экипажа.         — За меня дадут огромный выкуп, Молли! Несколько лет шикарной жизни для всей команды, в полной безопасности… Молл-и-и-и… — стоящий на коленях почти рыдает, чувствуя тщетность своих просьб. Похабная ирония — в той же позе он проводил изрядное количество времени, старательно отсасывая капитану, но и это уже не спасёт.        К дьяволу сучёныша — уже полмесяца Молли выжидает случайной встречи с любым кораблём, чтобы перепродать пленника, но… Дальше на пути шхуны, что сейчас держит путь к южному торговую маршруту — сплошь пустынные воды.       Видимо, такова его судьба. Мокрые пятна слёз мгновенно исчезают с нагретых солнцем досок палубы — как и надежда остаться в живых.        Его привели на казнь, а не просто поглумиться… Молли Дыра не был жесток.       …Молли Дыра… Прозвище, годное для портовой шлюхи. Джим Моллиган, лихой разбойник и гроза морей, испытывает особое паскудное удовольствие, принуждая окружающих называть себя «Молли», без всяких «адмиралов», «капитанов», «мистеров» и прочих расшаркиваний — лишний повод ненавидеть всех их ещё яростнее.       Под убийственно жарким солнцем существует только одно исключение — корабельный врач называет его «сэр» и на просьбы, намёки и настояния остальной братии не реагирует совершенно. Своеобразный он господин — из всей команды у Молли не встаёт лишь на доктора.        Ну да чёрт с ним — латает команду, как боженька, потерь от ран и желудочного корчия на корабле не случалось месяцами.  К тому же, мрачный и необщительный доктор знает о капитане нечто, чего не должна знать ни одна живая душа — и за это Молли ненавидит его с особой страстью.        Ненавидеть Моллиган умеет, жаждет и предаётся этому занятию от души. Он ненавидит всё и вся, даже свою ненависть. Ему кажется, что она изъедает его, вгрызается незаметно в мясные краешки сердца, лёгких, потрохов, изъязвляя парну́ю волокнистую плоть крошечными порами ржи, которая вызревает и ссыпается шафрановой трухой, приправляя сущность Джима Моллигана жгучим ароматом свирепости…        Несильно размахнувшись, Молли чиркает по горлу пленника тыльной стороной ладони. На узловатых пальцах вместо перстней блестят лезвия в форме акульих плавников. Острия мгновенно вскрывают яремную вену — в эту минуту одна из знатных семей лишается наследника. Юноша гибнет без мучений, не издав ни звука, не пачкая неторопливое утро лишней суетой долгой агонии.       Пистоль, любимец выскочек со страстью к громким эффектам и пёстрым камзолам, слишком пафосен и ненадёжен. Даже если стрелять в упор, в голову — жертва может долго дёргаться на палубе, исторгая мерзкие звуки и вынуждая своих палачей искать способа добить её… Или приходится маясь от скуки ождать на солнцепёке, пока обречённый отдаст концы — выкидывать за борт ещё живых было плохой приметой.       Молли Дыра не жесток. Он безжалостен.       — Бросьте падаль в море и уберите тут, — равнодушно роняет капитан.        Несколько человек молча бросаются выполнять. Моллигана боятся до усрачки, но охотно идут к нему на службу — процент приза сказочный, хартия сносная. За грешки Молли не подвешивает матросов за ноги на мачте, пока густая кровь не изливается носом, как из зарезанной овцы; он не накачивает провинившихся морской водой до разорванного желудка… В общем, не вытворяет с преступниками и пленниками всех тех нездоровых мерзостей, коим предаются  остальные морские стервятники.        Деньги и лёгкая смерть привлекают здравомыслящих и практичных. Засим и недоразумений с командой у Молли почти не бывает.        На палубу спешно, пока кровь не въелась в доски раздражающей капитана ржавой каймой, вёдрами выплёскивают морскую воду; расторопный юнга уже льёт на руки Молли из жестяного кувшина.        Брезгливо поморщившись, Молли стряхивает капли с рук. Недавно добытый кувшин (к слову, почти новый!) уже вовсю цветёт очагами коррозии, как саркомой… Всё, что попадает на этот проклятый корабль, гниёт заживо: металлы, ткань, даже дерево — обожжённое и просмолённое — выкрошивается заусенцами, волосится неопрятными волокнами.        Матросы торопливо заканчивают с уборкой — Моллиган, наблюдая за ними,  сердито протирает большим пальцем круглые пуговицы, на которые попали мелкие бисеринки крови. Эти пуговицы — единственное, что не ржавеет здесь, на сыром солёном ветру. Молли срезал их с мундира какого-то вояки ещё в начале своей кровавой карьеры. Так и кочуют они с одной вещи на другую — одежда не держится целой больше нескольких месяцев.       Конечно, большинство капитанов щеголяет в благородных металлах. Ходить с золотыми пуговицами среди алчных разбойников? Такое же безумие, как шляться по кораблю с полуголой девкой, перекинутой через плечо — лояльности точно не добавит. Всё тот же рельеф проминает заскорузлую кожу пальца, день за днём, год за годом — «33»       Новичок всегда спрашивает старожилов:       — Что означает эта «33»?        — Хе-хе-хе, три и три — что будет?       — Э-э-э… Шесть? — отвечает зануда или тупица. Тот, кто похитрее — молчит, чуя подвох.        — Дыра будет, а-хе-хе! Три и три — будет дыра, плесень ты подкильная!..        Новобранец догадывается, откуда растут ноги у капитанова прозвища.        Вот только это сраное враньё, придуманное одним и подхваченное другими. Впрочем, Молли не спорит. Да он и сам не знает, почему Дыра. Если разбираться, ответом будет… вся его трахнутая жизнь.       Чтобы снова не увязнуть в воспоминаниях, Моллигиан отпускает мысли шататься пьяными матросами вразнобой… И вдруг замечает, что его рассеянный взгляд уже пару минут как клеится соплёй к одной из фигур, что неспешно маневрируют по своим делам — причём, совершенно неподходящей для червового интереса.        Ещё совсем молодой парень, правда, староватый для юнги, олицетворяет собой всё, что так неистово раздражает Молли — грязь, тлен, порчу… Волосы неприятного рыже-бурого цвета торчат ворохом гниющих водорослей; вся кожа была потравлена ржавчиной разнокалиберных веснушек и пятен, будто шкура мурены. Его и прозвали Рыбой — парень нем, хоть и слышит отменно.        …Когда Рыба впервые предстаёт перед Молли, у того руки чешутся сунуть новобранца в бочку с щёлоком и драить губкой, пока кожа станет нормального ровного цвета. Или вышвырнуть вон, как заразную шлюху. Однако, немота паренька смягчает ненависть — поганящего  уши гвалта на корабле и так в избытке. Хоть одним орущим хлебалом меньше, а парой рук больше.        Потом Молли поднимет взгляд и видит его глаза — чистейшие, прозрачно-бутылочные, словно отлитые из пронизанной солнечным светом океанской волны. Море — единственная стихия, вызывающее в душе Моллигана чувство противоположное привычному отвращению — благоговейное восхищение.        На суше его бесит вездесущая пыль, грязь и копоть, на корабле — тлен и ржа. Лишь океанская глубина, первозданно чистая, лижет сердце приветливой прозрачной волной. Как бутылочный взгляд напротив лизнули надменное лицо капитана.         — В глаза не смотреть. Просьбы через боцмана.        Засим Джим Моллиган даёт добро…       — Рыба, клешню тебе промеж ягодиц! Дуй на корму! У кока весь улов протух, тыщу медуз ему в яйца… — боцман в выражениях не стесняется, погоняя молодёжь. Вульгарная матерщина на шхуне под запретом по закону моря — чтобы не накликать беду. Вот и приходится команде изгаляться в злословии.       Парень стремглав слетает по вантам откуда-то сверху, дробно стучит голыми пятками мимо стоящего на палубе капитана, сдёргивая на ходу робу и обнажая подвижную гибкую спину. Молли с некоторым удивлением обнаруживает в штанах заинтересованное шевеление. Вот это номер… Впрочем, ублажавший его две недели барчук пошёл на корм крабам, поэтому стоит подыскать ему замену.       Рыбе привязывают к ноге трос, вручают небольшой гарпун. Охота на будущий ужин начинается! Развлечение для скучающей команды — чем бы не тешились, лишь бы не вешались, подыхая с тоски на этом проклятом корабле.        Изящно вильнув всем телом, пронзая паркий от брызг воздух бронзовой иглой, паренёк прошивает в воду без малейшего всплеска. Матросы восторженно гикают, боцман одобрительно бранится в пышные усы. Шхуна идёт не меньше двух узлов, но бухта троса не разматывается — тело под водой двигается с немыслимой скоростью.        Улов за пару склянок — пять тунцов и корифена. Будто тайные чары знает. Спусти за борт кого другого — не видать бы команде ужина даже к утру. Молли не выпускает из объятий взгляда мокрое тело, смакуя игру точёных мускулов и блики белых ягодиц.        — Как закончите тут, пусть он мне бочку на вечер нальёт.        Боцман зыркает на Молли, но благоразумно помалкивает. Традиция капитана мыться каждый день порождает кривотолки — причудливые, но совершенно бессмысленные. Морскую воду матросы переносят плохо — кожа чешется, воспаляется в сгибах… Лишний раз никто, кроме Рыбы, в океан лезть не желает, а без дела мыться — тем более. Заскорузлые их робы, расцвеченные пятнами пота и соли, как бубонной чумой, вызывают у Молли омерзение.        Большая бочка в капитанской каюте наполняется без малого склянку. Молли возвращается к себе, когда воды почти довольно. Расположившись на койке, он наблюдает, как ловко Рыба управляется с ведром. В момент, когда тот свешивается из окна поигрывая напряжёнными ягодицами, эрекция становится почти невыносимой.       — Довольно! — глухо говорит Молли, когда паренёк опрокидывает в бочку очередное ведро. Рыба мгновенно замирает, приблизительно представляя, что случится дальше.       Молли рывком сдёргивает с него штаны. Пёстрая, обсыпанная пятнами спина отвратна, но булки у него белые, ладные… И внутри он не раскалённый, а мятно-прохладный, как океан — остыл, пока охотился с гарпуном. К лучшему…       Давно соитие так не распаляло чувственность — Молли почти теряет голову. Вместо едкой вони пота, у парня дивный запах — солоновато-сладкий, как у парных креветок… И волосы вовсе не бесформенное кудло — каждая лихо заломленная прядь поблёскивает упругим завитком медной стружки.        Дьявольщина — оргазм подступает слишком быстро, клокочет в груди хрипами страсти, продирает тело наслаждением, как отравленным гарпуном. Парень бешено подмахивает, не издавая ни звука. Молли утыкается лбом в шею и мощно изливается. Обычно этого достаточно и очередная его игрушка уползает зализывать раны под беззлобные насмешки команды…       Но не сейчас.       Молли, хлюпая собственным семенем, медленно двигается внутри, исследуя судорожно сжавшееся на его члене тело. Парень упирается руками в край бочки, чтобы жёстче принимать, дышит тяжко, открытым ртом, как вытащенная на воздух рыбина. Подёргивает спиной, трётся задницей о лобок Молли — ему тоже мало… Хочет ещё, мелкий ублюдок… Так же хорош был и сам Молли в его возрасте, подставляя свою тугую дырку любому, кто был полезен.        Сквозь звон экстаза Молли с удивлением слышит шлепки — Рыба, намаявшись ждать, принимается сам набиваться на капитанский член — рьяно, жёстко, вышибая из Молли резкие стоны. То, что его неожиданный любовник не издаёт ни звука, а только сипло дышит и шипит в самых пикантных местах — доводит до безумия. Прыткий, сучонок, проучить бы тебя — бессвязно бредит Моллиган сквозь густые струи очередного оргазма…. Да что ж он вытворяет?! Выслуживается, падаль. Ненавижу…        Капитан, вытрахавшись до последней капли, грубо отправляет шлюшонка за дверь, не глядя в лицо, и с раздражением срывает с себя промокшую от пота одежду. Прохладная вода после чувственной вакханалии только обостряет удовольствие, заставляя член вновь отвердеть. Молли ожесточённо трёт кожу — никак не избавиться от тонкого сладковато-свежего аромата, что остался от мальчишки… С какой стати он повёлся на эту дрянь? Предаваться сожалениям некогда — время ещё одного неизбежного визита.       Корабельный врач входит, едва Молли натягивает просторные штаны. Доктор молча достаёт деревянный стетоскоп, выслушивает и выстукивает спину, грудь… Осторожно, чуткими пальцами прощупывает воспалившиеся края неровной жёсткой опухоли, похожей на смоляную нашлёпку прямо на солнечном сплетении — дыру в Джиме Моллигане… Никого не минует тлен, ибо всё, что попадает на этот проклятый корабль, со временем подыхает, изъедаемое ржой, свёртываясь мёртвой кровью.       — Плохо дело?       — Да, сэр, — ненавистный доктор произносит жуткую правду спокойно и безучастно. — Лёгкие забиты, почти нет чистых участков. Очаг опухоли пришёл в движение, очевидно начинается некроз и вы скоро погибнете, сэр. Опиум уменьшит мучения,  но ускорит конец.       Конец тебе, Молли Дыра…        Дыра…        Ты победила, поганая сука с гнилыми зубами, что вела Джима Моллигана с самого его несчастливого рождения, пачкая по дороге всей грязью, что могла отыскать. На нём осталось и смердящее месиво нищих помоек портового пиратского городка, где неизвестно откуда взявшийся пацан кормился отбросами как малёк, без родни и друзей, даже без имени… и свинячья отрыжка дешёвых сифилисных таверн, где Джим Моллиган сам искал себе покровителей… и гниль сотен мертвецов, что оставил за спиной безжалостный разбойник Молли Дыра.       Тогда пусть катится к дьяволу весь этот грёбаный свет. А у Молли есть повод покуражиться напоследок.       — Пришли ко мне немого матроса, которого кличут Рыбой.       В каюте темно — парень вряд ли видит ржавую дыру в своём капитане. В густом влажном воздухе слышно лишь тяжёлое дыхание вразнобой и скрип койки — то протяжно-медленный, то резкий, отрывистый, то слившийся в одно истошное и-и-и-и-и озверело частящих толчков.        Никому Молли не позволял даже касаться своего ложа — трахал у бочки, у окна, на заплёванном полу. Но сейчас любовники кувыркаются в расхристанной постели как полоумные, причём мальчишка горит от страсти не меньше самого капитана и неутомим, как барракуда  — извивается под ним, на нём, задом, передом, вниз головой — раздувая похоть до мощи тайфуна… Угар агонии.        Последние силы и всполохи рассудка проваливаются в протяжно воющую боль внутри Джима Моллигана.       Уже утро? — сквозь проржавевшие веки просвечивает розовое. Молли лениво удивляется… и тут же вскакивает, как ужаленный. Последнее, что он помнит — как вырубился, уткнувшись в мокрую от пота грудь своего безумного любовника… Но сейчас каюта пуста, в нос бьёт вонь едкого дыма, а кривляющиеся алые языки на стенах каюты не оставляют сомнений — на шхуне стряслась самая непоправимая беда из всех возможных…        Пожар…       Молли вылетает из каюты не подумав одеться. Палуба выглядит дико и сюрреалистично — не слышно криков, не видно мятущихся людей — только огонь ревёт свою погребальную песнь.  Первоначальный ужас сменяется извращённым восторгом — проклятый корабль пожрал наконец самое себя, будто гниение показалось ему слишком долгим и он решил уложить годы тягостного разложения в несколько минут яростной коррозии. Раскалённая ржавчина огня с урчанием хрустит кораблиными костьми, и Молли валится на колени, готовясь провалиться в свою последнюю дыру, что ведёт прямиком в пылающий ад…       Вдруг гибкая фигурка подхватывает его неожиданно сильными руками и бросается за борт со своей отбивающейся ношей.       Молли оказывается в воде один и даже вяло укоряет себя за глупость — сгинуть в бесконечно возлюбленной пучине несомненно лучше, чем остаться следом копчёной сажи в воздухе, добавляя грязи этому нечистому миру.       Раскинув руки, Молли медленно погружается в прозрачность небытия…       И снова невесть откуда взявшаяся фигура мешает провести последние минуты, достойно прощаясь с жизнью… Да это же Рыба, сношай его кальмар!..        Или… Боже, что… это?       Существо, пару часов назад ставшее его любовником, всё так же походит на человека. Но пятна, уродовавшие кожу, превратились в аккуратные медные чешуйки, меж длинных пальцев, что Молли сжимал в экстазе, проросли перепонки… Вдруг оно делает кувырок в воде, прямо перед носом Моллигана — что ж, крепкая задница и член с яйцами никуда не делись.        Рыба улыбается гибнущему капитану — ядовито, злорадно; цепкой рукой хватает край кожистой опухоли и срывает корку вместе с мясом, выпуская на свободу густую кровь, которая несуетно расползается ржавой порчей в незнакомой среде.        От непереносимой боли Молли пытается  орать, срывая глотку, но вместо воздуха набирает полную грудь морской воды. Лёгкие лопаются и рвутся, будто он не воду  вдохнул, а тысячу ржавых игл. Боже!!! Сколько ещё ждать смерти?.. Почему он ещё не подох?       Стрекала тёмной крови быстро расходятся, развоплощаются, и вода, подсвеченная заревом догорающего корабля, вновь делается прозрачной и чистой. О-о-о, это чудо очищения, недоступное суше, забитой пылью и бесконечным разложением.       Преодолевая предсмертный морок через огромную рану внутрь заливается прощальный восторг — самое первое, чистое, истинное чувство, что Молли испытал за жалкую свою жизнь. Самое первое воспоминание, которое душегуб бережёт в нетронутом тленом уголке прокопчённой дочерна души.       …Маленький мальчик, который не боится океана — его огромные волны вызывают лишь исступлённое ликование. Дитя бежит навстречу громаде прозрачной сияющей воды, которая рушится на него, оглушает, увлекает внутрь, крутит мокрыми сильными руками, словно площадной чародей… Мальчик визжит в экстазе, пока хватает воздуха, а потом…        Такая красивая вода запечатывает нос и рот, не позволяет вдохнуть. Тело вертится с бешеной скоростью в животе волны — никак не сообразить, где дно, а где небо. И вдруг, когда звенящая тьма обволакивает скудный рассудок, мальчик втягивает воздух всеми лёгкими и… этот благодатный вдох — самое вкусное, что он пил, самое сытное, что ел. Будто первый вдох новорождённой души.       — Дыши, ублюдочный ты греховодник.       Голос пробивается родником прямо внутри головы. Предсмертные галлюцинации?.. Тело рефлекторно делает бесполезный вдох — но не носом, а разверстой раной под грудью…        Моллигану совершенно внезапно делается лучше. Боль отступает, сознание возвращается и глаза фокусируются на повисшем напротив смутно знакомом лице.        — Добро пожаловать в твоё настоящее Братство, Молли Дыра.        — Пошёл ты к морскому дьяволу, выродок, — говорит Молли из своей головы, вот только зазубренная ненависть его втянулась в кожу, истончилась красивыми остриями на горбиках пальцев, локтях и чёрт знает где ещё на неведомом новом теле. Моллиган лезет пальцами к ране, под рёбра и натыкается на мерно складывающиеся в такт дыханию костяные пластинки. Каракатицу мне в жопу — у меня жабры! — с отвлечённым весельем думает бывший капитан пиратов, и нынешний… кто?       — …Именно к Нему и пойдём, красавчик. Скоро пробудится Он и настанет наше время! — Рыба мстительно щерится, явно предвкушая кровавую расправу. — Хочу служить под твоим началом, Дыра! Такого злобного мерзавца как ты ещё поискать!       Молли смотрит в подсвеченные зелёным перламутром глаза и широко улыбается в ответ, обнажая острые как бритва треугольники зубов.