Неделя

      Александр проснулся. постель с Мишиной стороны было аккуратно застелена, а его вещей рядом не наблюдалось. Посмотрев на электронные часы, на которых пиксельными цифрами было выведено "13:26", Саша понял, что он давно ещё уехал.       Нет, он понимал, что это будет просто очередная неделя без Миши. Да, они будут переписываться, общаться, но всё равно не то. Ему было так противно... Саша знал, чего ему хотелось: чтобы Москва просто ещё раз оказался рядом и... — Ай! — Ужасная боль в животе приостановила мысли Александра на 5 секунд. — Ай! — Снова. Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Романов начал вспоминать весь предыдущий день. — Так, что, что, чёрт возьми, что я вчера мог съесть завтрак! Завтрак... На завтрак мы поели пышки, которые готовили в субботу. Нет, за это время они не могли испортиться. Обед. Поели в обед... — Всё больше стала боль расти и усиливаться. — Ужин. Я ничего не ел на ужин. Точно! Обед! Чем же я... Ай!!! Вспоминай, Саша, вспоминай...       Романов начал вспоминать, как выйдя из Такси, Московский попросил подождать его пару минут, а потом вернулся с шавермой в руках.       Саша попытался встать. Ноги были настолько ватные, что если бы он перестал опираться на край кровати, упал бы сразу. Ничего не оставалось, как снова упасть на матрас и закрыть лицо руками. — Ненавижу понедельники.

***

      Прошёл час. Сашу всё никак не отпускало. Он кое-как нашёл в себе силы встать и дойти до кухни, где у него хранилась аптечка. Правда, была небольшая проблема... Аптечка была в верхнем ящике. Чтобы до неё достать, недостаточно было просто встать на носочки... Александр понимал что ему придётся подставить стул.       Как только его чуть-чуть отпустило, он, настолько быстро, насколько смог, чтобы не упасть, взял стул, поставил его к кухонному столику, над которым был шкаф с аптечкой, наступил одной ногой, потом другой, встал. Только начал тянуться и... Чёрт! Боль в животе стала такая резкая, сильная, и просто невыносимая!!!       Александр упал назад, очень сильно ударившись головой и спиной. Он не успел даже никак среагировать. Он уже чувствовал, как на его спине появляется какой-то идиотский синяк, а на затылке —шишка.       Питер начал соображать, что делать. Поняв, что боль прерывистая, он решил дождаться следующего "укола", сразу после этого быстро встать на стул и достать аптечку. Как только живот заболел снова, он, дождавшись, пока боль более-менее уйдёт, быстро встал на стул и достал аптечку.       Только наступил на пол — боль снова сильно сжала его живот и начало подташнивать. Он начал быстро разбирать аптечку одной рукой, другой держась за край столешницы так крепко, что, казалось, вот-вот её поцарапает. — Так, Нурофен... Нет, не то. Пластыри мне сейчас нужны меньше всего. Да куда же я их засунул, куда... — Ай!!! — боль начала идти со всё меньшим интервалом. Стало ещё хуже, чем было... Сейчас не было буквально времени, чтобы сделать вдох. Саша чувствовал, как начинает потихоньку задыхаться. Он пытался аккуратно нормализовать дыхание: перестать думать вслух. Саша часто размышлял именно так, когда оставался дома один. Это он делал по той же причине, что и никогда не выключал телевизор. Тишину Романов не переносил.       Это у него осталось от тех страшных блокадных ночей, когда фашисты на время переставали бомбить город: вокруг воцарялась мёртвая тишина. В прямом смысле мёртвая. В такие моменты у Ленинграда перед глазами возникали картины заледеневших трупов. — "Надо собраться." — Сказал про себя Питер, чтобы не сбивать дыхание, и сделал глубокий вдох, надеясь, что этого ему хватит. Он начал быстро-быстро перебирать аптечку, всё что есть — он уже даже не обращал внимания на колющие боли в животе, лишь бы не задохнуться и найти лекарства. — Есть! — Петербург быстро взял таблетку, две, три. — Так, а сколько надо? Нет, по-моему три... А если две?! — Кое-как откопав в груде лекарств инструкцию из упаковки, Александр всё-таки оставил все три таблетки и быстро бросил их в стакан.       Таблетки начали шипеть. с одной стороны, это хоть как-то устраняло звенящую в ушах тишину, после того, как Романов в пользу своего дыхания отказался от мыслей вслух, но с другой... Он был настолько противный, как падающая немецкая бомба.       Нет. Только не в этот момент! Он чувствовал, как кислород постепенно иссякает, на спине всё ещё проявляется синяк, а живот крутит. Саша снова взялся, только уже двумя руками за край столешницы, теперь уже точно её поцарапал. Но его не волновала сохранность предмета мебели — сейчас было настолько херово, что хотелось сдохнуть. Это шипение таблеток, чёртовы Ленинградские воспоминания, частые всхлипы от своей собственной безысходности, сжимающая рассудок боль... Он быстро, трясущимися руками, взял стакан и выпил всё залпом.       Буквально в два шага... Нет, даже не шага, а скачка добрался до спальни и сразу упал на кровать. Всё ещё дрожащей рукой он взял телефон, но из-за помутнения в глазах не смог ничего разглядеть. Его начало тошнить ещё сильнее: казалось, что вот-вот вырвет. Но как только рвота подступала, то сразу же отдалялась и живот начинал болеть ещё сильнее.       Кое-как, на ощупь, Саша нашёл телефонный номер Михаила. Парень понимал, что не сможет напечатать, и просто нажал кнопку звонка.       Гудки. Как же он ненавидит эти гудки... Если бы он решал, что поставить: гудки, или, хотя бы, Шопена, он бы выбрал его. Хотя, он больше не смог бы ходить на его балеты. Те моменты когда Миша не брал номер, становились для него самыми ужасными и мучительными. А если бы наравне с этим играла музыка Шопена, он бы перестал её слушать. — Что? я только что приехал. Если хочешь спросить, как я доехал, то... Александр задыхался в слезах. — Это звучит по-идиотски, но... Но пожалуйста, я не могу... — Что у тебя случилось? — У меня... Я... Боюсь. Живот болит, тошнота ужасная, руки трясутся, дышать сло-о-ожно... — Резкие порывы боли мешали ему говорить. — Пожалуйста. — У тебя уже такое было. Ты же справишься! Тебе же не 100 лет, в конце концов. — Пожалуйста. Московский знал, что сейчас в городе, в его любимом городе Санкт-Петербурге находится Вэйно. Он приехал сюда, дабы сходить в театр, прогуляться, пройтись по любимому Невскому проспекту, потом посетить Казанский собор... Узнал Михаил это на собрании. Очередном скучном собрании столиц, где Хельсинки всё это подробно описывал. Слушая такой жалобный голос Саши, он уже хотел было это сказать, но ревность глушила в нём все остальные чувства. Такое ощущение, как будто именно на эти минуты Миша Романова разлюбил. Он не испытывал кроме ревности абсолютно ни-че-го. Он не мог представить, как Хельсинки будет ухаживать за бедным болеющим Сашенькой... На этом месте он не представлял никого, кроме него самого. Осознавать, что это было самым тупым поступком за ближайшие лет 15, Михаил будет только завтра. Завтра утром. Чёртовым. Завтрашним. Утром. Сейчас же он этого не понимает. Сейчас он идиот. Сейчас он сбросил трубку.       Темнота. Питер лежал без сознания.