Неделя

      Костя уехал. Ещё рано утром, но Питер только что проснулся. На часах 11:47. Чёрт, почему всё напоминает о... Так, не думать, не думать. Такие цифры знакомые... Нет, он не будет вспоминать. Сейчас ему настолько херово, что он даже не зачтёт за грех обдолбаться, как в девяностые.       Он идёт давно забытой дорогой до старого ящика... Руками рысская в попытке найти те самые "чудесные аскорбинки" кладёт себе на язык одну и потом другую... Дальше фейерверки перед глазами. Он разваливается на кровати. Сейчас ему на всё насрать. На Мишу, вечно занятого, на Вэйно со своими идиотскими признаниями, на Костю, приезжающего, падла лишь на один вечер — вообще на всё. Он даже не хочет думать о том, что будет после. Пусть он хоть сдохнет — посрать. Главное, что сейчас — эйфория, фейерверки и всё так шикарно до дрожи в коленках. Он прекрасно понимает на своём личном опыте, что наступит когда-нибудь тот самый момент, когда всё, что так восторгало тебя раньше, становится ужасной болью в голове, звоном в ушах, глухим стуком сердца и ломкой во всём теле. Он это знает, и не надо ему об этом ещё раз рассказывать. Сейчас ему хорошо, а это — главное.       Вот этот момент и наступил. Всё ровно также, как было сказано ранее, нет сил даже стоять, а со стены на тебя укоризненно смотрит твой же портрет, так заботливо повешанный "кое-кем" неделю назад. Вот сейчас реально хочется сдохнуть. Он вспоминает себя утром субботы — весь такой счастливый до жути, с улыбкой до ушей, и, самое главное —с Мишей. Обычно в такие моменты ему помогал Москва — возьмёт на руки, поглаживает по спине, что-то на ухо приговаривает, так и заснуть можно. А когда просыпаешься, то узнаёшь, что он тебя уже и на кровать успел уложить, и таблетки эти выкинуть нахуй, и квартиру убрать и уже стоит около тебя с тарелкой ароматных кексиков собственного приготовления, готовый тебя зацеловать. И теперь ты можешь весь оставшийся вечер валяться в обнимку и с дурацким теликом на фоне, сопеть ему на ухо, потому что знаешь, как Миша это любит, и говорить, как ты любишь его.       Но сейчас его рядом нет, и Питер готов это исправить.

***

      Миша сидел в своей максимально пустой и тихой квартире и просто молчал. Потому что делать больше нечего. В голове всё ещё вертелись воспоминания с плошлой пятницы: букет георгинов, мягкая кровать, спящий Питер, и... Питер?.. — Миша, мге плрхо поиедь пожалуйств — даже не смотря на ужасное состояние, Саша всё равно всегда правильно пишет имя любимого. — Понял. — В этот раз он действительно всё понял.       Иногда нужно просто отбросить все свои обиды, забыть обо всех своих делах, и мчать к человеку, который без тебя умрёт. И Москва это прекрасно понимал.

***

— Са-а-аш? — Такой до боли знакомый, родной голос, только что открыв дверь своими ключами заходит к Романову в комнату. — П-пожалуйста. — И ему больше ничего не надо говорить, Московский и без слов бы всё понял. Он вешает пальто в коридоре и уходит переодеваться, стараясь не оставлять Сашу одного надолго. Потом ложится на кровать, обнимает, прижимает к себе, по спине гладит... — Я больше никогда тебя не брошу. Хоть убей. — А я и не собирался. — Питер, кажется, начинает немного отходить, и уже усмехается со своей туповатой шутки. — Москва аккуратно поворачивает лицо шатена к себе, и целует. Так нежно, насколько вообще может. Ему безумно приятно, спустя столько страданий, вновь оказаться вот здесь, с Сашенькой. — Я скучал. — произносит Романов после поцелуя.       Московский, снова прижимая его к себе, и, едва сдреживая слёзы, шепчет: — Саш, я тоже...