Мы будто сборник дурацких клише...

      У тебя на запястье, из-под рукава, выглядывает багровая полоса пореза. Ты морщишься, замечая мой взгляд и только дёргаешь плотную ткань толстовки. На крыше, открытой закатам и ветрам, холодно. — Зачем ты это делаешь? — тихо роняю я, невидящими глазами смотря на лавандово-голубое небо перед собой. Слова будто падают с невообразимой высоты, разбиваются на тысячи капель, как о скалы бьются огромные волны с шапками пены на них. — А ты? — твой голос голос чуть-чуть резкий, немного хриплый. Мы молчали последние несколько часов, — Разве ты не режешь руки?       Я не так уж и редко нахожу нечто удивительно завораживающее в том зрелище, которое иногда мне открывается. Лезвие совсем не легко вспарывает кожу — приходится искать правильный угол, резать медленно и осторожно, забывая о боли. И о страхе, который всегда есть, всегда остаётся неким осадочком даже после того, как на запястьях не остаётся живого места от царапин, а пальцы держат лезвие привычно, будто ложку или карандаш.       И я смотрю. На твоё лицо, на руки и на стальную смерть, перед тем как схватить за тонкие запястья, перед тем как тебя остановить и обработать наливающиеся алым, раздражённые, причиняющие уже беспокойство, порезы.       Сейчас я просто закатываю рукава. Кожа на предплечьях обеих рук нетронута. Разве что у локтя белеет старый шрам от арматуры.       Ты усмехаешься, выпуская тонкой стройкой из приоткрытых бледных губ дым. Ментоловый запах, кажется, поселится в моих волосах, так же, как и ты поселилась в моей жизни полтора года назад. Я не против. Вишня слишком приторная, а ментол в самый раз. Как и ты. — Опускай. Холодно же, — киваешь ты на уже покрывшуюся мурашками кожу, ничем почти не выдавая живушего в голосе беспокойства. Я только пожимаю плечами.       Холод не жара, и на том спасибо. На самом деле на крыше тепло, но рукава тёмно-синей, немного помятой рубашки скользят вниз, укрывая бледные руки.       Я трясу головой, снова размётывая белокурые локоны и всё-таки застёгиваю одну пуговицу. Как раз посередине, чтобы та расходилась красивым шлейфом, как на платьях прошлых веков, оттеняя белую футболку.       Ты отводишь рыжую чёлку и смотришь, будто впитывая, пытаясь отпечатать в памяти эту картинку: наша крыша, твои ноги и я, поставившая острый локоть на коленку и уложившая на раскрытую ладонь голову. О мечтательноти во взгляде, кажется, не стоит и упоминать. Это неизменная черта любого моего образа, уже настолько плотно сросшаяся с жизнью, что нельзя и представить любой эпизод нашей реальности без неё.       Ты вдруг усмехаешься, как-то грустно: — Ты такая… Не знаю, вся эфемерная какая-то. Неземная, — ты глубоко затягиваешься и прикрываешь глаза. Удивительно, как сигарета ещё до сих пор не скурена до фильтра.? — Чистая. Вот, что ты во мне нашла? Чем я тебя так зацепила? — Не знаю… — чуть помедлив и честно пытаясь вспомнить, отвечаю я, — Ты другая. Слишком сильно от меня отличаешься, интересная, красивая… Живая, в конце концов.       Твой смех рассыпается стеклянными камешками по стальному листу. За это я тоже тебя очень люблю. — Ты такая хорошенькая, боже… — тянешь ты с тоской, пытаясь восстановить дыхание после приступа хохота. Наверное, он всё же немного истерический, — А если… Не знаю, я перестану быть такой?       Вдруг становится слишком тихо. Даже ветер с осторожностью пробегает над закатом, городом, нами.       Тишина в одну секунду рушится. Так падает с большой высоты вода и бьётся стекло. — Так ты из-за меня режешься, да?! — проскакивает внезапная догадка. — Ну же! Отвечай!       Ты отводишь взгляд. Как и всегда, когда не хочешь или боишься говорить.       Ну ничего. Я знаю один безотказный способ добиться любого ответа.       По твоей руке проходит дрожь, когда я касаюсь её прохладными от остывающего металла крыши пальцами и осторожно, но крепко сжимаю. Ты оборачиваешься, почти в испуге глядишь на меня, пытаясь вырвать предплечье, когда я невесомо целую багряный порез. А затем ещё раз. И так, пока не добираюсь до конца белёсой полосы из тонких ниточек-шрамов.       Твой пульс под моими пальцами судорожно стучит, срывается на быстроту полёта ласточки. Так и до тахикардии недалеко.       Написано, вышито ведь по живой коже отчаянным криком, мольбой ровных красных бисерин: я любить хочу, полюби меня, помоги мне, пожалуйста.       Неужели ты думаешь, что я этого не пойму? Не сумею сложить прыгающие буквы в странную рукопись твоей души?       Я притягиваю тебя к себе и докуренная сигарета наконец выпадает из твоих пальцев. У тебя слёзы стоят в глазах, и сам господь бог не скажет из-за чего. — Не бойся, милая… Только пожалуйста, ничего не бойся. — Даже того, что ты однажды не выдержишь и уйдёшь от меня к чёртовой матери? — как-то беззащитно, давя всхлип ещё в горле, спрашиваешь ты. — Ну, про мать ты, конечно, загнула, но в целом да. Никуда я от тебя не денусь. Обещаю. — Тогда верю…       Поцелуй выходит с привкусом ментола и табачного дыма. Сознание не мутится в сладко-милосердной алкогольной дымке и закат в твоих серебристо-синих глазах отпечатывается чуть отчётливей, чем золотые солнечные блики в моих, карих с прозеленью.

***

      Утыкаться носом в шею или между лопаток кому нибудь по утрам, обнимая — искусство. Это прекрасно, это мило. Это любовь, чистая и какая-то неземная. Небесно-нежная, какая досталась нам по чистой случайности, милости весёлой госпожи Фортуны.       С того заката на нашей самой любимой крыше прошло, наверное, года два. Но у нас на холодильнике до сих пор висит, зацепленный простыми магнитиками из путешествий, тетрадный листик с тщательно заученной истиной: «Ты никогда не бросишь курить, а я никогда не брошу тебя. И так, в обнимку, мы будем утром стоять на кухне нашего домика. Я тебя обниму со спины, ты положишь ладонь мне на руку… А дальше мы с тобой пока не придумали…»       Ты подрисовала в конце хулиганисто улыбающийся смайлик и теперь каждое утро смотришь на этот лист. — Доброе утро, — с нежностью улыбаешься мне ты, когда я, сонная и растрёпанная, захожу в кухню. — Люблю тебя, — шепчу я и утыкаюсь носом тебе в плечо, пока ты целуешь меня, утоляя жажду голодными укусами-поцелуями, полными такой невыразимой жадной тоски и нежности, что хочется плакать и обнимать тебя вечно.       Сидя на широкой столешнице нашей кухни, делать это очень удобно.

Мы с тобой — две самые клишированные лучшие подружки: Мы делим сигареты на двоих и пьём дешёвый ром. Мы по ночам сбегаем из дому, берём с собой подушки. И это всё, чем мы с тобой живём. Ты иногда играешь мне на гитаре, Сидишь на подоконнике по вечерам Ты рвёшь цветы в полях, чтобы не плакать, Но от кошмаров вскакиваешь по ночам. Я приношу тебе несчастья лишь и горе, Зачем ты за меня цепляешься опять? И я пишу тебя, пока ты спишь, с натуры, Перенося с листа на память, как печать.