Суицидальные мысли

      Когда всё это началось? Лет с 13. Стоишь, моешь посуду, вспоминая, что ещё нужно сделать домашку по математике и прочитать параграф по биологии, но внезапная резкая мысль, будто бы росчерк молнии на светлом небе: «А почему бы не вонзить в руку этот нож?».       Ты отмахиваешься от неё с испугом и стыдом, ведь такие мысли недопустимы и отвратительны.       В семье редко обсуждались самоубийства, а даже если об этом заходила речь, то контекст был строго отрицательным:       — А слышали, что дядь Петя повесился?       — О, Боже, как же так? У него ведь всё хорошо было: семья, дом, работа… Даже машину недавно купил, крутую такую, красную!       — А! Наверное запил и белка к нему пришла. А Машке теперь разбирайся, детей на ноги ставь.       — Да-а-а… Бедная Машка!       И никто никогда не узнает подлинной причины. А может быть, её и дядь Петя, рослый улыбчивый мужик немного за сорок, не знал…       А потом внезапные пугающие своей мрачностью и внезапностью тёмные мысли начинают являть себя всё чаще и чаще. И вот — ты уже не такой довольный ребёнок, а мрачный подросток, слушающий Otto Diks, которая пронизывает всего тебя своими мотивами.       Ты приходишь к тому, что ненавидишь себя и весь мир.       В 15 лезвие канцелярского ножа режет руку чуть выше синеватых вен. Мама спрашивает, что это и откуда, а ты врёшь про кошку. Да-да, поцарапала, ага, не надо было лезть, конечно, не буду. Угу…       Потом начинаешь кусать губы с внутренней стороны до тех пор изнутри они не становятся похожими на бахрому. Думаешь, что если тебя поцелуют, то наверняка это будет неприятный поцелуй. Кровавый, грязный, с кусочками кожи внутри. Гадость. И сам ты — гадость. Мерзотнейшая мерзость, полное дерьмо.       Люди помогают. Чем больше ты общаешься, тем больше устаёшь и желание привязать к люстре толстую бельевую веревку уменьшается.       Начинаешь интересоваться не только музыкой, но и фильмами, аниме, книгами… Тем для разговоров появляется всё больше. Ты привыкаешь быть улыбчивым и позитивным, держать всё своё дерьмо внутри, а затем… Взрываешься.       И вот вы с лучшей подругой идёте с прогулки домой, а ты резко и ни с того ни с сего говоришь:       — Знаешь, я, наверное не доживу до 18.       — Почему? Что случилось?       Улыбаешься, по привычке, и рассказываешь всё. Говоришь о канцелярском ноже, припрятанных лезвиях, утащенных с бабушкиной дачи, о том, что недалеко от твоего дома проходит железная дорога, а у тёти Марины квартира на девятом этаже, о бельевой верёвке, о папиных таблетках, побочные эффекты о дозировки которых вполне могут убить, о том, что озеро на окраине города очень глубокое, а места там тихие, о вкусе перекиси, об ацетоне, о выхлопных глазах, о пакетах, о ножах…       Ты много говоришь, а тебя слушают и это удивительно. Ты впервые открываешь свою душу перед человеком.       Тебя обнимают со слезами на глазах, а ты улыбаешься, словно крыша у тебя поехала окончательно и бесповоротно. И может быть так оно и есть.       — Я не доживу до 18, — повторяешь.       И теперь тебя вытаскивают из дома всё чаще, чтобы ты не погружался во тьму всё глубже.       Ты доживаешь до 18, до 19, до 20… Осень и весна становятся для тебя трудными временами года. Красиво, прекрасно, но в голове полный хаос.       Начинаешь пить. По глотку из папиной бутылке, потом по два, по три, рюмка, стакан… Уже не обжигает, а мусор в голове превращается в красивый детский калейдоскоп из драгоценных камней.       Удивительно, но учить билеты под алкоголем куда как проще, чем на трезвую.       Приходит лето. Ты наконец-то чувствуешь душевный покой и слезаешь с бесцветной сладко-горькой на Дюшес и Буратино. Всё как в старые добрые.       А потом у бабушки обнаруживают рак. Вы ездите по врачам, собираете анализы, назначают химию. Две химии она переносит с трудом, а во время третей ей сжигают вены на левой руке.       Вены тонкие, бегающие — бич семьи. Чтобы взять кровь нужно сильно постараться, а теперь и кровь берут с трудом. Пол кисти — сплошная рана.       Рана зарастает, но приходят приступы боли. Мыслей нет никаких.       А ты в другом городе и помочь никак не можешь. Мама говорит, что всё в порядке, правда скорую приходится вызывать каждый день.       А потом обезбаливающее колоть некуда. Нет вен. Не получается. Совсем никак. Морфин? Не выйдет.       Два дня и всё. «Бабушка умерла».       Приезжаете уже на похороны. Стоишь у гроба, а тебя трясёт, слёзы льются без остановки, сердце болит, глаза ничего не видят, кроме малинового бархата.       А потом гроб открывают.       Я помню только её лицо, ноги, которые съезжают от неосторожного толчка, сковывающий холод и мамины «Не рви сердце! Не рви!».       Всё забирает холод.       А потом приходит весна и ты понимаешь, что живёшь лишь ради своих родителей — больше ты в этом мире никому не нужен. И тебе никто не нужен.       И теперь тебе по настоящему плохо. Теперь уже не мысли, а действия. Останавливаешься в полушаге от.       И думаешь-думаешь-думаешь…       Вот бы закрыть глаза и не проснуться