Я расскажу тебе о своём доме

Когда Дилюк оказывается в кровати, он в полной мере ощущает ту усталость, что накопилась за весь день. Сил нет даже на то чтобы потушить стоящую на тумбе свечу, и он устало прикрывает глаза, стараясь игнорировать её отдающий болью в голове свет. Воображение привычно рисует картины неизвестного, далёкого, но самого родного царства — подземная Каэнрия окутывает его своим волшебством и забирает все печали. И голос, чарующий и такой успокаивающий, раздаётся в голове, напевая: Там где-то, где-то под землёй Отдельный мир живёт огромный. Это мой дом, мое дитё, Я принц подземного народа. Мальчишку, Кэйю, что певуче рассказывает эти помогающие Дилюку выживать истории, он и правда про себя зовёт принцем. Может, люди сторонятся его, избегают, называют самыми нелестными словами и наказывают детям держаться подальше, может, одежда его местами порвана и вся изношена, а половину лица прикрывают бинты, но Дилюк видит. Видит королевскую осанку, глубину всезнающего взгляда — а как красив единственный видимый глаз с невероятной звёздочкой зрачка, как чарующе звучит голос! Все говорят — безбожник, умалишённый мальчишка, проклятый! И закрывают уши, прогоняя, хотя сами, Дилюк уверен, тоже в его плену и сопротивляются из последних сил. А он называет Кэйю мысленно мой принц и слушает с благоговением и восторгом, как никого иного, впитывая и пронося через себя каждое слово. Правда, практически всегда на расстоянии — страшно представить, что сотворит с ним отец, если увидит их рядом. Искусство мириадов звёзд Фальшивых, ярче, чем у свода, Оно озлащивает ночь — Ночь вечную и таинств полную.. Дилюку всего десять, и единственный свет в его крохотной жизни — Царство тьмы, в которое он проваливается, засыпая. И звёзды искусственные, о которых поёт Кэйа, — единственное, что не даёт ему чувствовать себя одиноко. Эти холодные, далёкие, столь важные для него звёзды.

✧✧✧

Дилюку двенадцать, и его жизнь всё такая же, разве что обращается к искусственным звёздам теперь чаще: не только перед сном, Каэнрия господствует в его разуме практически всё время. Знания бесконечных занятий не задерживаются в нём, и отец выходит из себя всё чаще, но Дилюк ничего не может поделать с тем, что мысли его заняты девочкой-эльфийкой в красном, пугающей Пурпурной ведьмой и многими другими. Он где-то среди невероятной красоты цветов, ноги по щиколотку погружены в холодные подземные воды, а вдалеке среди деревьев мерцает заблудшая фея. И в сказке этой нет никакого места для гнусавящего над ним учителя, скрипучего голоса горничной и всех тех обязанностей, что висят над ним бессмысленным грузом. Дилюк смотрит на свои записи, и ничего не может разобрать, слышит, как к нему обращается учитель, и не понимает смысла слов. И снова он слышит полюбившийся голос его принца, перекрывающий все остальные: Цветов, прекраснее всех снов, Мидгарду не увидеть свет, Ведь в камень будет обращён Любой с низов, кто солнцем грет. А после и сама Каэнрия ласковым шёпотом зовёт его, и Дилюк едва не плачет от тоски по родной незнакомке, больше всего на свете желая кинуться в её объятия, ведь только она его примет, только в ней он обретёт дом. Сегодня пытка заканчивается чуть раньше, и Дилюк, пользуясь отсутствием отца и занятостью работников, незаметно выбирается из дома. До следующего занятия минут сорок, и Дилюк уверен, что опоздает. Надеется, вернее, ведь опоздание будет значить, что он найдёт. И он действительно находит. Кэйа оказывается в первом месте, которое он решает проверить, и Дилюк слабо улыбается, решая, что иначе и быть не могло. Иногда казалось, что он способен чувствовать его местонахождение. Дилюк оглянулся на стражников — те как всегда клевали носами на своём посту. Осторожно спустившись к воде, он проследил за тем, как Кэйа кидает уткам небольшие кусочки яблок. Те забавно принялись бороться за еду, но Дилюку быстро наскучило наблюдать на ними. — Позволишь присоединиться? — спрашивает он тихо. — Привет. Кэйа, не оборачиваясь, кивает, здороваясь так же едва слышно. И Дилюк садится рядом, ощущая, что даже дышать в присутствии этого человека ему куда легче. Он запускает руку в небольшой рюкзак и достаёт два бутерброда, которые успел сделать, когда на кухне никого не было. — Угощайся. Кэйа оборачивается, и у Дилюка внутри всё замирает, когда они встречаются взглядами — всё-таки ничего красивее за свою жизнь Дилюк не видел. Кэйа казался ему неземным; иногда даже, когда они долго не виделись, возникали мысли, что Кэйа ему только привиделся, явился в каком-нибудь сне и помутнил рассудок. Но вот он, живой, совсем рядом — протяни немного руку и коснёшься. Смотрит на Дилюка и благодарит со слабой улыбкой, принимая угощение. И Дилюк думает, что ради его улыбки пойдёт хоть на смерть, и всё в нём трепещет, когда он, краем глаза наблюдающий за Кэйей, замечает, с каким удовольствием тот поглощает еду. — Твой отец ведь на винокурне? — спрашивает Кэйа, и, дождавшись кивка, показывает левее, на мост. — Переместимся тогда туда. И они скрываются от чужих глаз под ведущим в город мостом. Кэйа садится близко, опускает голову на плечо, и Дилюк перестаёт чувствовать вечно поедающее его одиночество. А стоит Кэйе тихо-тихо начать напевать, забывает обо всём на свете, отдавая себя заветной сказке. Дилюк знает, что сорок минут уже истекли и знает, что его накажут по всей строгости по возвращении — лишат еды и возможности выходить из комнаты, но сейчас, сидя рядом с Кэйей, соприкасаясь с ним плечами и чувствуя вес его макушки на плече, Дилюк совершенно об этом не волнуется. Алхимик из мела не дышит, не пьёт Людские сердца изучает. Эмоций и чувств он никак не поймёт И сердце его не пылает. И в голове у Дилюка проносятся сразу же образы. Не совсем чёткие — как и всегда, когда речь идёт о ком-то живом, но он видит погруженную во мрак комнату, шкафчики, хранящие на своих полках всевозможные предметы, которые могут пригодиться для создания чего-либо. И совершенно внезапно Дилюк улавливает что-то красное и… — Кэйа, скажи, — просит Дилюк немного удивлённо, — знаком ли этот алхимик с той маленькой эльфийкой? Ему вспомнились строки, которые Кэйа, казалось, любил особенно сильно — голос его становился тоскливым и наполнялся теплотой: Малышка, красная эльфийка, Всегда улыбчива, мила, Опасность та́ят её силы, Сильна нежнейшая рука. Голова резко поднимается с плеча, и драгоценность глаза смотрит на Дилюка с каким-то ужасом. — Я сказал что-то не… — Тебе нужно домой, Дилюк. Поджав губы, он смотрит на Кэйю в панике, не понимая, что мог сделать не так. Хотя тот не выглядел разозлённым или обиженными, скорее, он смотрел на Дилюка с каким-то сожалением и страхом. Непохоже было, что Кэйа захочет что-то объяснять, так что… — Хорошо, спасибо за сегодня. До встречи. Дилюк попытался улыбнуться, несмотря на то, как заболело от тревоги всё в груди.

✧✧✧

Дилюку пятнадцать, и он совершенно не хочет жить. Отец, возвышаясь над ним, тяжело дышит, а Дилюк только и может, что смотреть на увесистую пепельницу в его руке и жалко прикрывать ноющий от ударов ноги живот. Почему-то он не сомневается, что пепельница полетит ему в голову, а ещё абсолютно уверен, что жизнь его на этом закончится. В Дилюке нет страха, наоборот, мысль о том, что всё, наконец, подойдёт к концу, странно успокаивает. Вот только… Стоит отцу занести для удара руку, как он отскакивает в сторону и умудряется выбить предмет из рук. И, Бездна, как же больно. Оставалось надеяться, что ничего не сломано. Дилюк подумал о Кэйе, о Каэнрии, и… Раз уж всё складывается таким образом, почему бы не попытаться, верно? Ведь существует небольшой шанс, что… Отец звереет из-за своего разбившегося орудия неудавшегося убийства, хватает Дилюка прямо за больную руку и швыряет на пол. Осколки впиваются в предплечье и бок, он тихо вскрикивает, а отец наклоняется, чтобы вновь сделать больно, и Дилюк цепляется за его руку, вгрызается в неё изо всех сил до металлического вкуса во рту, и несмотря на сотрясающую всё тело дрожь, ему удаётся оттолкнуть зашипевшего от боли отца к столу. Повезло, что тот вусмерть пьян, а потому совершенно неустойчив. Ладони тоже оказываются изрезаны, когда Дилюк так быстро, как только может, поднимается с пола, не обращая внимания на то, куда кладёт руки. Дверь в кабинет отца хлопает, и он бежит к выходу, а сердце бьётся сильно-сильно, и дышать совершенно нечем, а во рту отваратиельно сухо. Дилюк хватается руками за ручку двери, и та вся становится красной от крови. Он шипит из-за впившихся глубже осколков, но вся эта боль не стоит ничего, когда прохладный воздух бьёт в лицо. И Дилюк может, наконец, вдохнуть полной грудью. Дрожь перестаёт так контролировать движения, потому что отец остался где-то позади, избавляя от своего воздействия. И Дилюк бежит, бежит и бежит, не разбирая дороги, однако ноги сами ведут его в нужную сторону. Пробегая через главные ворота, он не обращает внимания на слова стражников, как не обращал на все обращённые на него в городе взгляды. Все эти люди, как и весь город, ничего, абсолютно ничего для него не значат. Дилюк думает только о зовущем его Царстве тьмы, о своём принце. И выдохнуть себе даёт, только когда видит первые домики небольшой деревни, ближайшей от города. Дилюк позволяет себе перевести дух, опирается руками о колени, и жадно хватает ртом воздух. Честно, хочется просто лечь на землю и никогда больше не подниматься — каждая мышца в теле чувствуется и горит, а каждый порез мерзко жжётся и колется ощущением инородности. Но Дилюк выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов и уже обычным шагом приближается к ветхому дому. Все избегают его, называя безбожным местом, и даже в собор — Дилюк своими глазами видел — обращались с просьбами снести этот дом и изгнать пугающую старуху, что казалась древнее света, и мальчишку с его еретическими речами. Но дом продолжал стоять, а двое его обитателей вести свою тихую жизнь. Дверь выглядит так, словно в любой момент может заговорить — и слова её, неприветливые, будут пытаться прогнать. Дилюк стучит осторожно, игнорируя шёпот людей, что выглядывают из своих домов подсмотреть за явно сошедшим с ума гостем их местной опухоли. Открывает так и не проронившую ни слова дверь Кэйа, и Дилюк, видя его, чувствует облегчение. Подумать только, совсем недавно он готов был умереть и ждал своего последнего вздоха. А ведь, умри он, никогда бы больше не смог ощутить, как тонет в синеве любимого глаза, никогда бы больше не услышал успокаивающего голоса и не смог коснуться прохладной кожи, никогда… — Дилюк? — Кэйа растерянно переводит взгляд с его лица ниже — на измятую, местами порванную и окрашенную красным одежду. Бездна, как же он скучал. После того разговора под мостом Кэйа почему-то стал держаться на некотором расстоянии. Они продолжали видеться, но Дилюка будто не подпускали так же близко, как раньше. Да и… Выходить из дома возможностей было всё меньше с каждым днём — наказания следовали одно за другим. — О Ирмин, — на грани слышимости шепчет испуганно Кэйа, делая к Дилюку шаг. — Что с тобой случилось? — Отведи, — Дилюк протягивает руки, чтобы сжать чужие плечи, но в последний момент опускает их, не желая испачкать. — Отведи меня туда, прошу тебя. Я не могу, не могу больше быть тут. Вообще не могу больше быть. А внутри борьба двух сторон — одна боязливо, трусливо считает, что существовать никакая Каэнрия не может, а Кэйа, обычный мальчишка, всё выдумал, чтобы так же, как и Дилюк, иметь место для побега от реальности, другая же, полная отчаяния и сотканной из восхищения к Кэйе, его принцу, надежды, заставляла огонь веры продолжать гореть. И Дилюк решительно принял сторону второй. У Кэйи на лице сложные эмоции. Он кидает быстрый взгляд на появившуюся позади старуху — всегда Дилюка пугавшую, старую, жухлую, с каким-то бездонными чёрными глазами, она совершенно не походила на живого человека. И осторожно хватает Дилюка за не пострадавшую часть руки, уводя прочь от дома. — Куда мы? — не удержавшись, спрашивает Дилюк, когда они подходят ближе к лесу. Кэйа никогда не врал. Подземная Каэнрия действительно существовала, а сам он был отправлен наружу, чтобы привести человеческое дитя. Страшная правда заключалась в том, что дом его питался людским временем. Вернее сказать, питался от священного древа Ирминсуль, а тому для поддержания жизни как раз и были необходимы жизненные силы существ срединной земли. Только вот попасть в Каэнрию можно было только тем, кто верит. Кто верит в неё всем сердцем, и кого сама она согласна принять. И Дилюк как раз являлся таким человеком. И вроде Кэйа, выполнивший свою миссию, должен радоваться, только вот… Ему совершенно не хочется, чтобы Дилюк умирал. Дилюк был единственным, кто принимал его. Только его отношение было таким тёплым, принимающим. Мидгард — враждебная земля, которой благоволили боги, и Кэйа был в абсолютном ужасе, ступив на неё. Казалось, каждая травинка враждебна к нему, люди пугали и даже, бывало, угрожали безопасности, и только Дилюк смотрел на него, как на величайшее сокровище и никогда не делал больно. И Кэйа решается нарушить запрет. Уведя Дилюка за собой вглубь леса, чтобы подальше от невежественных глаз и ближе к вратам, он останавливается. Смотрит в алые глаза, доверчивые и тёплые. И говорит. Рассказывает правду — об устройстве мира, о прошлом, о древе Ирминсуль и той участи, что ждёт Дилюка, если он захочет спуститься. Кэйа отчаянно хочет уберечь его, и когда поднимает голову, отрываясь от окровавленных ладоней, из которых во время своего монолога старательно извлекал осколки, Кэйа замирает. Вопреки ожиданиям, Дилюк совершенно не выглядит испуганным. — Это больно? — спрашивает он, наклонив вбок голову. — Быть поглощённым Древом. Кэйа смотрит на него в ужасе. А Дилюк, он… Конечно, потрясён тем, что узнал. Возможно, даже расстроен уготованной участью, но по сравнению с тем, что он теперь знает — это ничто, ведь Каэнрия действительно существует… Восторг и счастье поглощают всё остальное. — Зачем тебе знать? Не собираешься же!.. — Кэйа, — Дилюк останавливает его, мягко улыбаясь, — я не могу вернуться в поместье. Мне некуда идти. Я собирался умереть сегодня, но решил бороться, думая о тебе и Каэнрии. Ты настолько важен для меня… Я никого не люблю больше. И если я могу стать ключом к двери твоего дома, я сделаю это. Позволь мне. Кэйа сводит брови к переносице и поджимает губы — лишь бы не разрыдаться. — Я не хочу, чтобы ты умирал из-за меня, — выходит совсем тихо, и Дилюк с виной наблюдает за тем, как на смуглых щеках поблёскивают слёзы. — Я тоже отдал тебе сердце, как я смогу жить, если буду знать, что ради этого тебя отдали на съедение Древу? — Нам ведь не остаётся ничего другого. — У нас есть немного времени, — сбивчиво заявляет Кэйа, — года два или три. После время, данное мне для существования на этой земле, подойдёт к концу. Давай… Давай проведём это время вместе? Пусть оно уйдёт на размышления о том, готов ли ты быть поглощён? Готов ли расстаться со своей драгоценной жизнью, которая только начинается? Какое-то время Дилюк только молча смотрит на него, удивлённый эмоциональной речью. — Что будет, когда твой срок здесь подойдёт к концу? Кэйа опускает взгляд. — Кэйа? — «Ведь в камень будет обращён любой с низов, кто солнцем грет», помнишь? Это не страшно, не больно. Я совсем не боюсь. И, — он замялся, — подобный исход будет, если я останусь здесь. Если же вернусь в Каэнрию, продолжу жить там. И Кэйа практически не обманывает. Не договаривает разве что, что если вернётся один, то поглощён будет сам. — Видишь, моя судьба, в отличие от твоей, неплоха. Так что подумай как следует о себе, хорошо? Может, ты найдешь что-то, за что сможешь зацепиться, чтобы продолжать жить. Я бы очень хотел, чтобы ты смог найти свой смысл. Тяжело вздохнув, Дилюк делает шаг вперёд и обнимает его крепко-крепко. — Хорошо. Обещаю, что постараюсь.