Идеальный

      На ушах Джисона исчезают и вновь образуются вулканы. Каждое слово матери запускает этот цикл жизни и смерти, разжигая кожу на щеках и шее. Злость распространяется до кончиков волос, встающих дыбом. Кулаки непроизвольно сжимаются, пока ногтевые пластины вскапывают ладони. Ноги подрагивают.       — Как мне смотреть в глаза семье Ли, когда у меня такой ребёнок? — так не смотри.       — Их мальчик всегда опрятный и следит за чистотой, — я видел море фантиков и листочков в его карманах и не уверен, что он носит трусы. Его носки воняют.       — У него отличные оценки, пока ты практически последний в классе, — его руки исписаны формулами на контрольных. — Он не курит и не пьёт, а ты… — вчера он спал в кустах соседнего парка после головокружительной ночи.       Каждое её слово словно исходило из другого мира, где всякий сверкал непорочностью и святостью, пока собственный сын пытался проникнуть в него, огрязнённый реальным миром. Пузырь, который создала его мать, не хотел разрываться.       — Минхо не таскается по друзьям каждую минуту, — он целуется с девочками за школой.       — Уже знает, чем будет заниматься в будущем, — поэтому профориентационный листок так изящно взлетел в окно.       — Не тратит время на ничего незначащие хобби, как твоя музыка, — Минхо танцует в спортзале вместо дополнительных.       Джисон разгорается с каждого неправдивого факта про «золотого мальчика». Он не такой. Не тот, кем себя выдаёт.       — А ещё…       Конец. Терпение капля за каплей нагрелось и выкипело из его тела. Голос твёрже принципов, а слова острее листов с тестами, разбросанных по столу. Джисон кричит, надрывается, руки стучат по столу, а в глазах зреют плоды плакучей ивы.       Он убегает в свою комнату. Дверь ударяется о косяк, а потом громко закрывается, огораживая идеальный мир и простого Джисона.       У стенки стоят по стойке смирно учебники, которые парень слегка пинает. Башенка превращается в плещущиеся море макулатуры. Дверца шкафа не закрыта, потому что внизу ей мешают упавшие футболки и грязные сапоги. На ручке весит ремень. Джисону нравится думать, что вещи просто сами хотят выйти погулять, поэтому они сопротивляются сну на полках. Он проходит дальше, спотыкаясь о разорванный рюкзак. Его содержимое разбежалось от кровати до стола, где рождались тексты песен и под которым они умирали в беспорядочных комках. Большим пальцем ноги Хан включает удлинитель, зажигая синюю лампу на стене. Его тело громко падает на крошки в постели. Ручка впивается между рёбер, а носки слетают на пол.       Возможно, ему и вправду стоит прибраться.       Джисону не горячо от упрёков о его учёбе и чистоплотности. Безразличны недовольные взгляды отца на его одежду и рассказы о новой песни. Не волнуют подзатыльники за поздний приход и часовые разговоры о хорошем будущем юриста, остающиеся без результата.       Но слова о Минхо сквозят холодом. Ему так холодно, что остаются ожоги на руках, желудке и сердце. Болото разрастается по лёгким. А в ушах только шёпот: «несправедливо». Да. Это несправедливо. Нечестно.       Они не знают его. Сам Джисон не знает его. Но понимает, что мальчик из соседнего класса не тот, о котором говорят его родители по вечерам и о котором часто вспоминают подруги матери.       Стук в дверь прерывает млечный поток мыслей. Мать неловко приоткрывает дверь и заходит, стараясь не наступить на учебник по алгебре и папку с неудавшимся докладом. Она кладёт руки на одеяло, в котором так по-детски спрятался парень. Её ладони медленно растирают обожжённые мышцы и затягивающиеся шрамы.       — Прости меня, дорогой, — её голос дрожит. Кажется, слёзы у них одни на двоих. — Я знаю, что ты у меня самый лучший.       Джисон обнимает её отчаянно. Словно в последний раз. А матушка проводит пальцами по дрожащим плечам, хрупким лопаткам и ломающейся талии. По щекам обоих течёт облегчение. Сын сжимает плечи родителя сильнее, пытаясь вернуться в младенчество, когда у него не было плохих поступков.       Она уходит так же, как и пришла. Аккуратно и с любовью.       Только перед сном всё равно стоит кошачья ухмылка, а в лёгких бурлят остатки болота.       Грязь не отскребалась от рёбер даже на утро, когда карие глаза встретились в коридоре. Хан хочет сбежать, исчезнуть, вспоминая все вчерашние упрёки от матери, которым не верит, и все факты, что знает о Минхо.       — Хан-и! — все взгляды устремлены на крохотного Джисона возле кабинета. Конечно, им непонятно, зачем чудо-мальчик обращает внимание на мышь.       Ему надо сбежать внутрь, к Феликсу и Хёнджину, к комфорту, где его никто не сравнит и не осудит. Но, замешкавшись, он дал слишком много времени Минхо. Последний хищно скользил к ним, не отрывая взгляда, даже когда здоровался с мимо проходящими школьниками.       — Хан-и, не сбегай, — Джисон уже открывает дверь в класс. — А то я скажу тётушке Хан, что ты куришь за школой.       Запрещённый приём. Искры боли разбежались по мышцам плеч от прошлого раза, как мать запалила его в парке. Очередная победа Минхо.       — Малыш, что ты там стоишь? — визжит Хёнджин из класса, и Хан уже побежал обнимать его за спасение. — Ох, ты так соскучился по мне? Ну-ну, иди сюда, — рассмеялся друг, протягивая свои всеобъемлющие руки. Плюсы рода великанов.       — Конечно же! Ты же не стал со мной в WoW играть в отличие от Ликса, — басисто смеётся и кивает сидящему впереди однокласснику, который уже перелезал через стол, чтобы влиться в их тепло.       Объятия друзья, как сладость. Искрятся на языке и мажут ладони теплом. Веснушки Феликса как звёзды блестят от радости, пока родинка Хёнджина весело подмигивает.       — Да у меня душевная травма от этой игры, — начинает бурчать парень, пока другие уже с ногами залезают на него. — Чтоб вы понимали, я гномом-магом три часа одно задание выполнял… — Хёнджин схватился за сердце и начал вытирать не выпавшие алмазы с глаз.       — Я рядом был, он правда плакал после этого.       — Феликс, молчи! — Хан уже ускользнул из-под рук друзей, садясь рядом с ними, пока Феликс и Хёнджин то обнимались, то дрались. Они все заливались солнечным светом изнутри, пока холодные глаза смотрели на них. Джисон знает, если он повернётся, то проиграет. Уже проиграл.       Минхо помогает учителю с учебниками, делая вид, что и вправду пришёл ради этого. Обещает помочь девушке из класса с литературой. И ускользает, вновь кидая кошачий взгляд на них перед уходом.       Джисон тихо выдыхает. Он спасён.       Кошачьи лапы никогда не ступают на эту территорию. Словно бояться быть узнанными, раскрытыми для общественности. В тот день, когда он проберётся сюда, война будет проиграна. Поэтому Минхо наблюдает издалека, перехватывая на нейтральной зоне.       — Хан-и, — прозвище оставляет шрамы на ушной раковине, пробираясь дальше — прямо в сердце. Джисон не должен останавливаться. Но тонкие руки хватают за запястье, затопляя собой всё вокруг. Ладони приятно охлаждают кипящую кожу. — Поговори со мной, Хан-и.       Он не будет. Он не может. Это слишком для него. Словно Атлант передал ему на плечи тяжесть всего мира. Проваливаясь всё глубже в асфальт, пытается удержать непосильную ношу.       Но Джисон лишь кивает.       — Хорошо, — выдыхает Минхо. Его неуверенность столь не свойственна тому образу, что живёт в умах окружающих. Настоящий он только сейчас, перед Ханом. — Ты же никому не расскажешь, что видел? Какая плата за тишину?       Глаза щиплет. Вот каков его образ в этих глазах? Ненадёжный свидетель, которого можно подкупить. Как глупо. Джисон бы никому не поведал о случившемся. Выжег бы под своим веком, нацарапал на корке мозга, просматривал этот фильм каждую ночь, ища детали, хотя уже всё нашёл. Но не сказал бы никому. Это лишь его тайна. Его сокровище. Доказательство того, что Минхо — неидеальный сын.       Конечно, мусор в карманах, вонючие носки, чернила на руках и лёгкий запах сигарет на кончиках волос — всё это лишь небольшие царапины на идеальном золоте. Это не может пошатнуть любовь тётушки Ли или отношение дяди Ли к их мальчику. Но красные влажные губы, загоревшийся впервые взгляд и лицо напротив. Бан Чан, лидер их с Чанбином независимой группы, хороший друг или просто Чанни-хён.       Джисон видел то, что сам пытается скрыть. Минхо целуется отчаянно. Пытается утонуть, захлебнуться в другом человеке. Руки цепляются за плечи, пробегают ногтями по груди и останавливаются на талии, пытаясь удержать своего хозяина в реальности. Но его облик в этот момент словно молоко с мёдом. Он остаётся каплями в воспоминаниях горла, оставляя человека с вечной жаждой повторного глотка. В его золотистых волосах забронировано место для мужских ладоней, а по щекам припаркован огонь.       Бан Чан и Минхо целовались на пустой парковке возле машины первого. В тишине, где были только они. И Джисон, проходивший мимо.       — Хотя бы не говори, что это был Чан, — надломанные брови неестественно подходят идеальному лицу. Хан не видел никого красивее. — Я не хочу, чтобы у него были неприятности или ты и остальные его друзья относились к нему по-другому.       Вчерашний гнев разгорелся быстро. Тлеющий в лёгких костёр выпустил последние яркие искры перед тем, как снова потухнуть.       Джисон на самом деле никогда не целовался. Наверное, не было человека, который разделял бы с ним скрежет лапок по желудку и лопающиеся пузырьки в крови. Да и сейчас такого нет. Но его полные губы сошлись с губами Минхо как паззл. Два идеальных кусочка, созданных в издевательство над Ханом. Ведь никогда более эта мозаика не сойдётся. Поэтому он целует так, как есть. С чувством нового мира, который умирает, едва сделав вдох.       Чёрт, его дыхание так щекочет.       Напоследок Джисон проводит языком по кроличьим зубам, выступающих из приоткрытых губ. Целует уголок улыбки, не предназначенной для него, и отстраняется навсегда. Они как будто два незнакомца, случайно столкнувшиеся по дороге и разошедшиеся в разные стороны.       — Теперь ты тоже знаешь мой секрет, — Хан не может не улыбнуться. Это потерянное лицо напротив слишком глупо. И вправду, эти волосы идеально подходили для его рук. — Никому не говори.       Оставив Минхо неподвижно стоять в переулке, Джисон победоносно шёл домой. Уже возле ручки от квартиры в голове промелькнула мысль: ничья.