Ненавижу

Ветер горестно завывал. С неба падали крупные и неимоверно холодные капли дождя, разбиваясь на сотни мелких капелек о землю. В ушах шумело, а в голове трещало.   Феликс тоскливо нахмурился, взглядом проходясь по водной глади речки, что прорезала собой разрушенную улицу, деля ее на две части. Все в обломках. Дома разрушены, сожжены. Везде одни руины.   Поляк криво усмехнулся, чувствуя, как огромным комом в горле поднимается жгучая обида.   Ни души.   Варшава, казалось и вовсе вымерла. Как в принципе и другие города.   Почему, почему они не остановили его?! Почему не помогли?! Почему позволили этому случится?! Ублюдки! Они все просто лицемерные ублюдки! Когда он искренне был в отчаяние, которое пожалуй не снилось ему со времен третьего раздела Речи Посполитой, они лишь сочувственно кивали и только и делали, что обещали помочь. Он всегда был для них какой-то недостраной! Всего лишь пушечным мясом, что можно так легко и без сожаления отдавать на растерзание. Кому к черту и в правду есть до него дело?! Все его так называемые друзья лишь пугливо попрятали головы, когда у его появились настоящие проблемы! Никто! Никто не помог ему! Они все просто лицемеры, готовые лишь натягивать сочувственное выражение лица когда необходимо. Их волнует только собственное благополучие!   Этот бровастый черт Англия, которые в последний момент, прислал циничное письмо о том, что помощи то особо ждать и не стоит. «Полагайся на свои силы. Мы конечно постараемся сделать все возможное, но ничего не обещаем.» - строчки из того злополучного письма, словно червем въелись в мозг. Сделаете все возможное? Интересно. Только вот Феликс ни черта не увидел их «все возможное».   А Франциск? Богомерзкий лягушатник, что громче всех кричал о помощи ему. И что в итоге?! Как остальные, просто сложил свои руки и в нерешительности отвел глаза, мол это не моя проблема, это меня не касается.   Помощь, помощь…   И где же они были, когда немцы с русскими захватывали Польшу?! Где же они были, когда убивали его людей, жгли деревни, разрушали города. Где же они были, когда его взяли в плен и как подбитую собаку привели к Людвигу?! Где же они были, когда он со своими людьми страдал в нацистском плену?! Где же они были?! Где была их обещанная помощь?! ГДЕ?!   Подонки…Все они просто лицемерные подонки!   Протяжно всхлипнув, Феликс совсем и не заметил, как из его глаз брызнули слезы горечи.   Правильно…Кому он нужен?.. На что он надеялся?   Обида, такая глубокая, черная и уродливая, распирала Лукашевича изнутри. Он больше не мог. Казалось еще секунда и он окончательно сойдет с ума. Вцепившись себе в волосы, и чуть ли не выдирая пару приличных прядей, он душераздирающе закричал во всю глотку, давая, накопившемся за шесть с лишним лет и так плотно въевшимся в душу, эмоциям наконец вырваться наружу. Пускай его отчаянный крик услышит все живое! Пускай все знают про его жгучую ненависть и обиду! Пускай…Он слишком долго молчал.   Сил кричать более не осталось, руки подрагивали, а ноги, казалось в любой момент подведут своего хозяина и он просто ничком упадет на мокрую землю. Задрав голову к верху, Феликс стал рассматривать затянутое черными тучами небо, глотая горячие слеза. Он ненавидел себя за свою слабость и ничтожность. Он даже не смог защитить свой народ…Какая же он страна после этого?!..   Послышались тихие шаги. Лукашевич заметно громче всхлипнул, опуская голову и стараясь не обращать на них никакого внимание.   — Уходи. — тихо шепчет поляк, чувствуя, как незваный гость остановился у него прямо за спиной. — Уходи. — заметно громче повторяет он, понимая, что гость даже не шелохнулся. — Проваливай! — наконец, не выдержав присутствия за свой спиной крикнул Лукашевич, отшатываясь. — Какого черта ты приперся?! — парень зашёлся в крупной истерике, громко рыдая, и обнял себя за плечи, пытаясь хоть на мгновение прекратить дикую дрожь в теле. — Своими же руками все досконально разрушил, а теперь еще и смеешь приходишь! — с ненавистью выкрикнул он, взглянув на немца сквозь пелену слез. Людвиг выглядел отвратительно, пожалуй даже хуже самого Феликса. Осунувшееся лицо, мешки под глазами, чрезмерная бледность, на лице ссадины и синяки, один глаз так и вовсе перекрывала чуть испачканная кровью повязка, немец иногда слегка покачивался, будто собственные ноги его с трудом держали. Крауц, засунув руки в карманы светло-серого пальто, нахмурившись, смотрел куда-то в небо, словно отчаянно пытаясь там что-то разглядеть. — Вы все подонки! Ненавижу вас! Только и думаете, что про себя! Гнусные лицемеры! — кричал в истерике поляк, не в силах остановится. — Ненавижу! Ненавижу вас! — Лукашевич закрыл лицо руками, крупно содрогаясь всем телом.   — Тш-ш.— успокаивающе потянул Людвиг, несмело делая шаг на встречу поляку и тот час же заключая того в крепкие объятия.   — Отпусти! Отпусти, ублюдок! Ненавижу! Я ненавижу тебя! — продолжая рыдать, бился, словно раненная птица, в крепкой хватке немца Лукашевич. — Ненавижу… — голос резко осип, а сам парень почувствовал себя таким слабым, уставшим и разбитым. Ноги уже попросту не держали, поэтому, все же сдавшись, он, покрепче вцепившись руками в шею Людвига, буквально повиснул на нем, начиная плакать еще пронзительнее и горьче. Немец только и мог, что покрепче обняв поляка, с лаской гладить его по спине и слушать тихий плач и завывания. Казалось в этот момент все для них перестало существовать. Холодный ливень, разрушенные войной улочки, громкие и не менее горестные, чем плач Лукашевича, подвывания ветра.   Они просто так и стояли под проливным дождем, обнявшись, как в последний раз.   — Да отстроим мы твою и Варшаву, и Краков, и Лодзь и все-все-все, я обещаю! — с примесью горечи, успокаивающе шепчет Людвиг, утыкаясь поляку в насквозь мокрые блондинистые волосы, что сейчас так опьяняюще приятно пахли сыростью. — Я обещаю…