Цвет неба

Отпуск — прелестная вещь! Идея поехать в деревню, что бы отдохнуть была хорошей, возможно даже лучшей за последние пару лет. От писательства быстро устаешь, особенно когда начинается рутина из небольших рассказов, а реакция читателей на них все чахнет и чахнет. Сидишь в скучной квартирке, глядишь пустыми глазами на листики чая в кружке и тихо хмыкаешь, ассоциируя себя, утопающего в бесконечных строках, с маленьким листиком, что отдает все соки жизни кипятку. Ацуши поджал к себе колени и положил на них голову, отрывая взгляд от неба. Интересно, как можно описать виды на бумаге? «Маленький человек все сидел на небольшой красной простыне, то и дело кладя в рот небольшую ягоду сладкой клубники с плетеной корзинки рядом. Низкая трава щекотала ладонь, что зарылась в мягкий грунт, приятно шумела на легком ветру и отдавала в глазах яркой зеленой. Она разливалась изумрудным морем по всему горизонту, спадала к самой реке и лишь на границе невысокого обрыва отступала, вновь возрастая у раскиданных по лужайке небольших желтых цветов, что напоминали собой небольшие солнышка. Человеку открывался вид на молодой лес справа, на бескрайнее поле слева и покрывшуюся морщинами небольшую реку напротив него, которая мирно протекала на, кажется, север». Довольно неплохо, но вот как обрисовать небо? Ацуши задумался, слегка приподнимая голову. Разводы бензина? Нет, это классика, причем классика неподходящая. Как бы странно не звучало, но на ум приходило только «небо было мягким». Мягкое небо…розоватое, с редкими полупрозрачными облачками, что походили на морскую пену или тонкую вату. А, впрочем, домой он возвращается уже завтра, в последний день опуска стоит отдохнуть так, будто на следующее утро начнется каторга. Ацуши издал тихий смешок, ведь по сути так оно и есть. Если ты писатель, то привыкай видеть в обычных вещах символику, запоминай ощущения, вслушивайся в диалоги, рассматривай жизнь со всех сторон, что бы найти родное человеку. Читатели любят находить себя в твоих рассказах — так воплоти отрезки родного бытия на словах. Он пытался понять, что чувствует. Июльское солнце садилось за горизонт и уже не припекало в макушку, лишь отдавало легким касанием последних лучей. Вдалеке ненавязчиво пели свои серенады птицы, иногда затихая, а то и сливаясь с тихим шумом листвы. Было хорошо. Не хотелось уезжать. Ацуши прикрыл глаза, слегка подняв уголки губ — ради таких моментов стоит жить. А может и вовсе переехать куда подальше от шумного города? Стоит задуматься. — Можно нарисовать пейзаж с вами? Ацуши не оборачиваясь поднял голову. Голос казался мужским, принадлежавшим кому-то молодому, кому-то очень спокойному и совершенно незнакомому. На траве всплыла высокая тень, послышался стук об землю и мелкое дребезжание дерева, будто перебирали кисточки. После раздался звук открывающегося замка и из чемоданчика, как казалось, что-то достали. — Да, конечно. — Спасибо. Единственным сейчас, что казалось писателю странным было понимание собственного спокойствия. Он сможет удержать любопытство и не обернуться? Позади молодой парень-художник, поставивший мольберт с полотном и сейчас наверняка готовящий краски для будущей картины с его скорюченной фигурой. Интересно, она будет сильно выделяться? — Стоит представится, наверное. Я Ацуши. — Рюноске, — отрезали сзади. А он, однако, немногословный. Ацуши вновь склонил голову на колени, прикрывая глаза. Подул ветер, разнося среди пряных цветов слабый запах мокрого картона и едкого стирального порошка. Он снова задумался — можно ли считать этот запах приятным? С одной стороны нет, с другой — да. Все таки это необычно и разноси такой аромат один из его будущих персонажей было бы оригинально. — Расскажите о себе, — прошептал Ацуши. — Мало чего услышите. — И все же. Рюноске вздохнул: — Художник, двадцать лет, переехал в эту деревню три года назад вместе с младшей сестрой. Не женат, — он говорил размеренно, сосредоточенный на картине и в конце тихо подавил кашель, снова продолжая, — прожигаю дни за холстом и книгами, иногда выхожу на рыбалку. — Звучит как вполне умиротворенная жизнь, — писатель тихо хмыкнул, приоткрывая веки. — Вы не скучаете? — Нисколько. И впрямь, он ведь сам недавно подумывал над переездом. Умиротворенность, для таких, как Ацуши означала не бессмысленное существование, а хороший метод «прожигания жизни», как говорил новый знакомый. На корзинку, прикрытую вышитым полотенцем, села крохотная бабочка. Помнится в школе такую называли капустянкой, но из-за расцветки ли он никогда не знал. Интересно, а на холсте бабочка будет видна? — Не честно выходит, Ацуши. — Да простите, — он слегка рассмеялся, наблюдая как грязно-желтое пятнышко вспорхнуло и унеслось в даль. — Я писатель, но, сказать честно, совсем непутевый. Пара рассказов за весь год и жалеюсь, как мелкая шавка, что силы иссякли. У вас ведь тоже такое бывает? — Да, частенько. Рюноске протянул мягко, будто слабо улыбался и Ацуши в голову засела размазанная картина: человек, чьих глаз не видно от закатного солнца, лишь улыбается. Стало теплее. — Ну и вот приехал я на отпуск вместе с подругой, тоже писательницей, правда детской. Пробыл тут две недели и, вроде как, пополнил резервы. Завтра уезжаю, — он немного помедлил, вновь прикрывая глаза. — Не хочется. Тут жизнь течет размеренно, не так как в городе. Перееду все-таки. Птица на далеких деревьях возобновила звонкую песню. Вдруг к ней добавилась еще одна, на тон пониже и спустя некоторое время обе взлетели высоко в небо. А ведь если так задуматься — люди отчасти похожи на птиц. — Вы наблюдали когда-то за ними? — Порой, — художник все же ответил, понимая бессвязный вопрос, — птицы кружат по небу, летят куда подальше и вновь наворачивают то же самое. — А вы проницательный, Рюноске, — он почти что обернулся, но вспомнил данное себе обещание, — я тоже, бывает, возвращаюсь на одну тропу по несколько раз. Ухожу и возвращаюсь. Глупо наверное. Послышался смешок и настала длительная тишина. Сколько они уже тут сидят? Часа два точно, молчат, изредка Ацуши смеется на упреки не двигаться, но все же крайней мыслью наслаждается компанией нового знакомого. Начинает холодать. Он стал гадать как выглядит художник за его спиной: по иногда мелькавшей за мольбертом вытянутой тенью было видно, что парень стройный, казалось, в шляпе с широкими полями и порой на ветру легко шуршала ткань. Какое же он на лицо? Это было неясно, но строились тысячи догадок от полного уродца до неписанного божественного творения. Или что-то среднее. — Рюноске, — окликнул Ацуши, шустро кладя в рот клубнику. Сзади промычали, тихо напоминая, что двигаться не стоит. — Как давно вы начали рисовать? Парень молчал с минуту, а после вздохнул: — Со школы. — И какова была ваша цель? — Добиться признания одного человека, — промямлил художник, вновь беря кисточку в руки. — Как успехи? — Все…все пошло хреново. Я оказался ни на что не годен и ушел из училища, не закончив четвертый курс. Ацуши молчал, чувствуя как парень за спиной терзал себя, но мало представлял, что Рюноске, прошедший до последнего курса не умеет рисовать. Кто же этот человек, ожидания которого он не оправдал? Еще сильнее захотелось увидеть готовую картину. — Я вам соболезную, — лишь прошептал писатель, снова услышав кашель. — Будьте здоровы. — Спасибо. Вокруг шумела листва. Ацуши стал краем глаза наблюдать, как меняются морщинки у реки: на другом берегу высокий очерет, рядом с ним вода гладкая, точно что зеркало, а ближе к ним и середине шустро текла, как предполагалось, на север. Спина начинала затекать. Лечь бы сейчас на траву. — Готово, можете идти, — послышалось сзади. — Дальше я сам. Спасибо большое. Ацуши привстал и чуть не упал, скривившись от боли в занемевших ногах. Он обернулся, меняясь в выражении и замер. Рюноске был болезненно худощав, с соломенной шляпой на голове, в тонкой белой рубахе и широких черных штанах, что развивались при слабом дуновении здешних ветров. Немного щурясь от солнца, которое все тускнело за спиной художника, он глядел на уставшее лицо, смотрящие прямо на него черные глаза, глядел на тонкие губы и пряди волос, что на кончиках резко оттенялись белым, обрамляя бледное лицо. — Рад вас видеть, — ляпнул Ацуши и слегка покраснел от нелепости слов. — Я…тоже, — ответил Рюноске, еще больше поджав губы, которые слились в одну полосу и вновь сосредоточился на работе. Ну, он не урод. Писатель молча посмотрел на экран телефона, отмечая, что Люси наверняка начала переживать, ведь он задерживается. И все же пока не звонила. Неуверенно подойдя к Рюноске, парень присел справа от него, что бы тот не видел его лица. Открылся вид на картину. Ацуши глупо уставился на нее, разглядывая тусклые участки через руку с кистью. Нижняя часть холста где виднелся его сгорбленная спина была закончена: приятная и в мельчайших деталях написанная картина, у которой четкость была на грани размытия, но из-за этого она не ставала плохой. — Мне кажется, тот человек, ожидания которого вы не оправдали слишком черств к красоте, — протянул Ацуши, переводя взгляд на удивленное лицо Рюноске. Он обернулся, широко распахнув свои бездонные глаза и выискивающе глядел на него, лишь молча моргая. Ацуши стало не по себе, но, походу, в его правду не верят. — Ну вот видите, — он подскочил и решительно подойдя к Рюноске поближе, выхватил из рук кисть, указывая ее тупым кончиком на картину. — Ваш стиль отличителен легкой расплывчатостью, что интригует и заставляет дольше засмотреться на пейзаж. И цвета вы необычно подбираете — вот тут, — он указал на лужайку рядом с собой, — тут вы сделали траву более светлой, чем она есть на самом деле и с темным лесом тоже самое. Понимаете? Все предстает в пастельных тонах и приятно глазу! Вы искусно передали ре- Ацуши остановился, увидев как тупится под ноги Рюноске и сам застыдился. Порой он делает несуразные вещи. — Простите, что так яро, — кисточка вернулась к законному владельцу и писатель отошел на пару шагов. — Но это правда красиво. Природа возобновила свою умиротворенность. Ацуши поплелся к смятой простыне. Отложив корзинку, он встряхнул клетчатый кусок грубой ткани от набежавших муравьев и горсток земли. Сложив его пополам и после снова так же, оставалось лишь подложить сверток в корзину. Ах, да, оставалось немного клубники. Он хотел было окинуть взглядом горизонт, пытаясь запомнить каждую травинку, но все же передумал. Не хотелось уходить. — Будете клубнику? — он вновь уселся справа от Рюноске, предлагая корзинку. В ответ лишь поворотили головой, сосредотачивая пустынный взгляд на холсте. Ацуши задумался о писателях и художниках, жуя ягоды. Хорошо первые, он на опыте знает. Быть может вторые, видя юную красавицу в ярком платье, думают где на лицо падает тень, как передать динамику позы в наброске, пытаются запомнить строение мышц или складки одежды. Звучит чертовски тяжело. А ведь такие, как Рюноске, молодые таланты, часто остаются в тени. «Где изюминка?» да «Скучная картина» твердят критики. А чего они хотели? Картина передает жизнь, и все придирки стоит вызывать к этой непостоянной даме в шуршащей юбке из слез. У художника рядом с ним широкополая шляпа скатилась набекрень и выглядел он отчасти забавно, если не взирать на болезненный вид. Слегка выставил таз вперед ног, делает аккуратные мазки, по воздуху водит пальцем, пытаясь найти в небольшом чемоданчике нужный тюбик с краской. Нужно будет обязательно написать рассказ с похожим на него персонажем. Вдалеке из камышей вспорхнула птица. — Спасибо, — вдруг прошептал Рюноске не оборачиваясь. — Может, вы правы. У него был четкий и серый взгляд на жизнь. Мы просто разные. И он снова затих. У Ацуши что-то отлегло на душе. Он опомнился, подумал, что стоит объяснить свои чувства сейчас. Ему было хорошо и легко, отлично описать это на бумаге и получится очень неплохая, как минимум, зарисовка. Тело расслабленно, глаза прищурены, прохладный, но легкий ветерок проплывает между прядей волос, забирается за шиворот футболки и развивает два локона у бледного лица Рюноске. Трава потухла в золотистом цвете солнца и художник судорожно менял палитру картины, видимо увидев большую красоту в таком освещении. Речка успокоилась, была полностью гладкая. А небо. А что небо? На картине небо еще не нарисовано. А ведь он как-то читал статью, где говорилось, что его рисуют первым. Значит, художник тоже не может передать эти оттенки. Завибрировал телефон. — Алло? — прошептал Ацуши, наблюдая как Рюноске засмотрелся ввысь, — Люси, чего ты кричишь? Хорошо, иду. Да. Возьму, хорошо. Нет, не видел. Хорошо, пока. Писатель выдохнул, медленно кладя телефон в карман. Нужно уходить, нужно прощаться. Он с тяжестью подвелся, крепко сжал в руках корзину и невесомо ступил к нему. Парень обернулся, блеснул взглядом из-под тени широкой шляпы и легко расплылся в улыбке. Ацуши тоже улыбнулся, заметив, что так он выглядит намного лучше. — Думаю, вы поняли, — тихо сказал писатель, перебирая в ладонях ручку корзинки. — Да, был рад с вами познакомится, Ацуши, — он отвел взгляд за спину, продолжая слабо держать приподнятые уголки губ. — Я приеду сюда осенью, в октябре. Мы еще повидаемся. Вы будете рисовать пейзажи, а я читать вам японскую классику и свои сочинения, хорошо? — О, — Рюноске хрипло рассмеялся, — Я бы с радостью, да, боюсь, не доживу. Ацуши вопросительно смотрел в прищуренные глаза, мало понимая, что он только что сказал. — Четвертая стадия туберкулеза легких, летальная, — и Рюноске указал на левую руку с большим красным пятном. Вот оно что.