Марни на пути к морю

      Я засыпаю в холодной постели в переполненном дортуаре, а просыпаюсь уже в мире цветов. Сколько не иди конца и края ему нет.       Над головой огромное круглое небо, оперившееся облаками. Под ногами буйное разнотравье. Рапс, пастушья-сумка, аконит, васильки, вероники, столько цветов — и все мои, хоть катайся по ним, хоть рви, хоть топчи, хоть набивай ими рот — их не уменьшится, огромный цветочный мир не заметит и не вспомнит. И я бегала, рвала их, грызла кислые стебли колосков, с размаху била по пушистым головкам одуванчиков, чтобы запустить в воздух семена-парашютики. Остаться бы тут, в месте, где никогда не бывает ночи, но звенит будильник, и я понимаю, что снова грезила, и снова пора вырывать грёзу из своего сердца, вставать, идти по ледяному полу куда-то, делать что-то, говорить зачем-то.       В другую ночь мне приснится что-то ещё. Но сейчас, поплескав в лицо водой, вспенив щёткой зубной порошок, одевшись в грубую суконную форму, мне пора идти.       Все девочки пансиона должны выполнить несколько поручений до завтрака, чтобы заработать свой кусок хлеба: наколоть лучин, натаскать воды в дортуары для вечернего умывания. Мне задали расставлять приборы в столовой, ещё полутёмной и от сумрака не такой уродливой, как обычно. На дне тарелок идиллические барашки и пастушки, но края оббиты и зазубрены — новую не купят, пока не разобьётся старая, и то после долгой нотации. На стене висят портреты наших благодетелей, мы должны уважать их, а, главное, их деньги, и использовать их дары с умом и радением.       Звенит звонок к завтраку, шелестя юбками в столовую входят воспитанницы, шестьдесят девять девочек разного роста и телосложения, но у всех глаза опущены, и руки сложены перед собой, и волосы стянуты в отвратительный пучок. Я — семидесятая. Мы возносим благодарность нашим покровителям, висящим на стене, и садимся за завтрак из жидкой гороховой похлёбки и хлеба. Завтраки всегда скудны.       После завтрака классы. Захожу в кабинет и беру из шкафа у дальней стены свои книжки и тетради к этому уроку. Учебники кое-как держатся на корешке, уголки страниц скатаны, буквы время от времени совершенно нечитаемы. И книжки, и тетради, и перо с чернилами — всё здесь приобретено на деньги благодетелей. Моего здесь ничего нет, даже белья. Мне и остальным девяти девочкам из комнаты — напоминают об этом ежедневно, ежечасно. Напоминают о том, какие мы бедные, и о том, как мы должны быть благодарны своим благодетелям. Поэтому наш пансион называется пансионом Благодарности.       Начинается урок. Я слушаю французские глаголы, соседка по парте, Сесиль, рассеянно чертит что-то на полях тетради. Вижу, как учительница приближается к нам через парты, молча смотрит на поля Сесиль, так же молча указывает ей на угол наказаний — и Сесиль, тоже молча, бредёт туда. После конца урока она получит десять ударов указкой. Учительница дочитывает последний глагол со звонком, мы ждём кивка и начинаем готовиться к следующему уроку, а Сесиль истязают в углу. Вот так проходит наше время до двух пополудни каждый день, кроме воскресенья.       После двух мы выходим на короткую прогулку. Вчера прошёл обильный весенний дождь, и земля разбухла, почернела от влаги. Кое-где уже видны клювики цветов, но общее чувство от воздуха, серого, густого, и от земли, ещё не до конца растаявшей, зимнее. Никто не хочет ступать в грязь, стоим на деревянных мостках возле уличной галереи. Потом меня и ещё нескольких девочек забирает прачка, чтобы мы помогли ей развешать бельё до обеда.       Бельё развешиваем на верёвках возле жаровни, на которой кипятят воду для стирки, чтобы быстрее высохло от угольного тепла. От жара и влаги я вспотела, а пальцы сморщились. На панталонах, которые я прицепляю к верёвке, бирки с именами. Мэри, Берен, Шарлотта, другие. Наверное, старшеклассницы-восьмёрки, судя по длине белья.       Не успела я это подумать, в прачечную влетела (легка на помине) восьмёрка.       — Почему вещи забрали в прачечную сегодня? — закричала она, — ещё два дня оставалось!       Перерыв панталоны, миловидная восьмёрка яростно вздохнула и убежала.       — Потеряла «секретик», — подмигнула мне Мэг Сплетница из-за бельевой верёвки.       «Секретики» — кулёчки или бумажки с записками, которые девочки иногда передавали друг другу или прятали, где могли: на дне тумбочек, среди сложенного запасного белья, между страниц книг, в глинистой садовой земле. Хотя восьмёркам давали немного больше свободы, учителям об этом было знать нельзя, а мы знали. Знание про традиции пансиона Благодарности приходит к каждой девочке как бы само собой, а если не приходит — тем хуже для неё.       Идя к обеду, я вижу, что на подоконниках некоторых из окон, выходящих на галерею, лежат первые подснежники. Вот тайный язык воспитанниц, мне незнакомый. Когда мы идём обратно, на вечерние работы, цветов уже нет, и кто убрал их, воспитанницы или воспитательницы, или что они означали, уже не узнать.       После обеда мы работаем по хозяйству. Мне, Жизель и Лизе поручили подметать галерею. С крыши наискось, прямо на нас, падают брызги капели. Солнце топит ледяную намерзь на черепице.       — Скоро весна, — задумчиво замечает болезненная Лиз.       — И ты снова сляжешь, — без какой-либо эмоции, словно тоже указывая на смену времён года, говорит Жизель.       У Жизель тёмные глаза и волосы, губы очень розовые, и вообще, она самая красивая в нашем классе. Лиза, напротив, светлая, прозрачная, похожая на глубоководную рыбу. Они часто ходят на пару и сидят за одной партой. Если Лиза одной весной умрёт, мне кажется, больше всего грустить будет Жизель, хоть она и ведёт себя так, будто ей всё нипочём.       Когда мы заканчиваем работу, впереди остаются только чтения. Читаем книгу, выбранную учительницей, вслух, по очереди, абзац за абзацем. На столе одинокая свечка, весенний ветер сквозит в щелястые окна из внешнего сумеречного мира, норовя её задуть. Когда я читаю, свечка гаснет. Учительница смотрит на часы и говорит, что нам всё равно пора спать.       Нам даётся ещё немного времени на вечерний туалет, после него, аккуратно сложив полотенца и одежду, все ложатся спать. Все, да не все: сплетница Мэг снова шёпотом пересказывает Чарли с кровати сверху какую-то историю, Лиза кашляет, свернувшись калачиком, Дора грызёт гнилые прошлогодние орехи, подобранные вчера под каштаном. Мне эта ночная жизнь неинтересна, я хочу снова туда, где море цветов, вечный день и нет никаких забот.       Мы живём не плохо, в любом случае, гораздо лучше нищих и сирот, побирающихся на паперти, но как же мне иногда хочется поесть вволю и не замерзать с каждым подъёмом с кровати!       Сегодня мне снятся прекрасные дикие скалы. Под ногами альпийские лужайки и водопады. Кругом облака. Ветер завывает кругом, подгоняет вперёд, и я бегу вперёд, подпрыгивая и замирая от короткого ужаса перед глубокими ущельями.       И вдруг что-то во сне меняется. Я нескоро понимаю, что, лишь заметив дом, огромный, но красивый, старый и величественный, вспоминаю. В моих снах никогда не было человеческого жилья.       Хочется убежать, но любопытство и смелость, свойственная только сновидцу, подгоняет к этой загадке. Я подхожу ближе, и дом оказывается ещё более огромным, чем выглядел издалека. Синие стены обвивают растения, за окнами богатые интерьеры. Вхожу в главную дверь.       Как только я ступаю за порог, что-то в моём сне необратимо меняется. Я точно знаю, что пейзаж за окном больше не горный. Там что-то другое. Что-то очень знакомое. Ветренное, колоссальное, родное, бьющееся в окна огромным, таким остро знакомым запахом. Но вспомнить невозможно.       Я в большом холле. Отсюда уводят множество дверей и две лестницы. Но все двери закрыты, а галереи, к которым ведут лестницы, кончаются тупиками. Слегка разочарованная, я просыпаюсь от звонка к подъёму.