Во тьме

      «Каждый раз, когда я закрываю глаза, пытаясь заснуть, в моей голове проносится ураган воспоминаний, от которых меня снова и снова пронзает боль и сожаление.       Тогда мне было пятнадцать. Я до сих пор помню лица моих родителей: грозного отца и суровой матери, помню, какой у них был взгляд на меня, когда что-то натворил. И это мне никогда не удастся забыть...       В тот день я еще не знал, что повлекут за собой мои необдуманные поступки: я просто любил делать всё наперекор родителям, нередко мешал им работать, спать. Я часто прогуливал уроки немецкого, сидел на кухне, воруя пирожки, пугая этим кухарку. Один раз я даже украл у отца его дорогие часы, с целью рассмотреть резные золотые стрелки и цифры, не думая о запрете. Далее шел кататься на лошадях, стрелять из отцовского револьвера, ведь мне до смерти надоело жить так, как говорили мне родители... и это при том, что я даже так никогда и не жил! В общем-то, я был бунтарём. И каждый раз, когда я возвращался домой, родители стучали по плечу, говоря: «Молодость — она такая, бунтарская. Перерастёт!»       Но однажды... Однажды я пришёл домой и понял: нужно было подчиняться родителям. Увлечённый «‎весёлым» времяпровождением, я не замечал, что терпение родителей с каждой моей новой выходкой таяло. В этот день мне было так жаль, так жаль! Впервые мне стало по-настоящему стыдно и обидно. К сожалению, слишком поздно... Отец сказал то, что стало поворотной точкой в моей жизни.       — Сын, за эти годы мы не смогли сделать из тебя человека. Пока ещё не поздно, ты отправляешься в школу Святой Елены — уж там-то ты точно никуда не убежишь. И знай: больше ты не вернёшься в мой дом!       Я был повержен. Я много слышал об этой школе, слухи ей отнюдь не льстили: это же самое страшное место на земле! Именно в таких школах из не совсем воспитанных подростков делают бесчувственных, готовых подчиняться любым приказам рабов, или же не рабов, но подручных. А то и что похуже! Там истязали и унижали детей, ломая их волю пытками, а может и чем пострашнее, а правительство закрывало на это глаза. Обычно это были дети одного возраста, чтобы можно было собрать целый «коррекционный» класс, маленьких детей было всегда больше, а вот ребята повзрослей пользовались низким спросом, так как их было труднее подчинить, но школа, способная сломить подростка, являлась самой авторитетной. Всего в этой школе было три возрастных группы: младшие — до семи лет, средние — до двенадцати и старшие, которые были моложе двадцати. Школа Святой Елены называлась так отнюдь не по Божьей воле, а для прикрытия. Во многих газетах, документах и книгах, говорилось о том, что это одна из «лучших» коррекционных школ. А по рассказам очевидцев, выпускников и их родителей там был сущий ад, где процветала самая что ни на есть человеческая жестокость и дедовщина. По крайней мере, так говорили многие, так думал и я...       Я был готов броситься в ноги отцу, умолять о прощении, но он просто кинул на меня последний взгляд, развернулся и ушел. Я не мог двинуться с места, но всё ещё надеялся в глубине души: может быть, это розыгрыш? Сейчас отец подойдет, похлопает по плечу, засмеется, но... дальше была только длинная дорога.       Сидя в машине у окна и рассматривая маленькие капельки на стекле, я трогал его холодную поверхность, в надежде ощутить связь с домом. Но раз за разом, прикосновение за прикосновением приносили лишь все больший холод. А в окне... в окне я видел холм рядом с горами, на котором стоял огромный чёрный особняк, не вселяющий в мою душу ничего, кроме страха. Мне даже показалось, будто бы черные вороны кружили над ним, предвещая беду. Я чувствовал, как машина, словно ветер, уносит меня всё дальше и дальше от дома, в это проклятое место, в школу Святой Елены.       Собственно, именно здесь и начинается моя история...»       Машина остановилась. Шофер не вышел и не помог вытащить огромный чемодан из багажника и, стоило Санджиту достать багаж, уехал, оставив его, как маленького мальчика смотреть вслед и молить небеса о прощении. В реальность же Санджита вернул незнакомый голос.       — Ты откуда? — юноша удивлённо обернулся и увидел ждущую ответа девочку с пепельными волосами в хоть промокшем до последней нитки, но всё равно очень красивом белом платье в чёрный горошек.       — Я из Э...а. А ты кто будешь? — спросил он. Но девочка вместо ответа просто разглядывала его своими голубыми глазами и улыбалась.       — Лили, — наконец она протянула руку, и парень не смог не отметить необычайную мягкость ее кожи. — Рада видеть тебя.       — Санджит. Я тоже рад... — Санджит замолчал, наткнувшись на взгляд ее необычных глаз.       — Пойдем, я тебя провожу, Елена уже давно ждёт.       Вступив во внушавший вблизи ещё большее уважение и страх особняк, юноша и девочка прошли по широкой лестнице и остановились у монументальной красной двери. Лили постучала и ободряюще взглянула на меня.       — Войдите, — послышался строгий до жути голос.       Парень сглотнул и отворил дверь. Он увидел женщину средних лет, сидящую за столом на бархатном черном кресле. У нее были черные, как смоль, волосы и такого же цвета глаза.       Говорят, глаза — душа человека. Может, это и так, но в ее глазах точно не было видно души, а лицо не выражало ничего, кроме строгого спокойствия. Елена молча указала ему на, опять же, чёрный стул, стоящий напротив стола.       — Начнём с главного. Родители от тебя отказались, теперь ты — не более чем ученик нашей школы и ты должен делать абсолютно всё, что я говорю. Прошу заметить, делать беспрекословно. Это ясно?       — Да... — несмотря на маску спокойствия, внутри он был в полной ярости.       — Отлично, тогда — добро пожаловать! — мгновенно "сменила гнев на милость" Елена. — Иди с Альбертом, он покажет тебе твою комнату. Альберт! — позвала она негромко.       Скрипнула дверь. Обернувшись, Санджит увидел брюнета с резкими чертами лица. Он стоял в высоком поклоне.       — Слушаю, матерь. — парень смотрел на Елену серыми глазами, не моргая.       — Ты знаешь, что делать. Когда закончишь, зайди ко мне, — Елена мягко улыбнулась и тут же уткнулась в бумаги, показывая, что разговор окончен.       Как только за ними закрылась дверь, Альберт грубо схватил его за руку.       — Слушай сюда, ты здесь новенький, поэтому объясню только один раз. Не лезь с оскорблениями ко всем, не стоит тут показывать свой бунтарский характер... Поверь, я о нем знаю, — яростно выпалил Альберт, смотря собеседнику прямо в глаза и угрожающе улыбаясь, — И не подходи к девчонкам. Не смей никого обижать, иначе пожалеешь.... что родился!       "Нашёл, чем напугать. Будто я не пожалел уже сто раз..."       — И вообще веди себя смирно! — ещё больше распалился Альберт и приложил меня к стене. — Ты меня понял?! — его взгляд выражал такую ярость, что Санджит решил больше не нарываться.       — П-понял, — ответил он, для убедительности изобразив испуг.       Альберт, похоже, успокаивающийся так же быстро, как и вспыхивающий, развернулся и повёл новенького по просторным и пустым коридорам его нового "дома" в спальню, о чём любезно соизволил предупредить.       Зайдя в комнату, Санджит увидел компанию парней, сидящих на больших односпальных кроватях и ведущих какой-то разговор. В ту же секунду они замолчали и молча уставились на вновь прибывшего.       — Это Санджит, новый член нашей семьи. Знакомьтесь, а я пойду, — сказал Альберт и вышел, громко хлопнув дверью.       — Рад знакомству. Я — Тай Пхэк, — встал и протянул руку для рукопожатия высокий, черноволосый и тёмноглазый азиат.       — Я Питер. — сказал парень с янтарными глазами, протягивая руку.       Поздоровавшись, Санджит обратил внимание на то, что в углу комнаты, рядом с окном, на кровати сидел парень-альбинос, глядя в окно. Он задумчиво покусывал старый карандаш, временами чиркая что-то в кожаном блокноте. Видя, что парень, похоже, ничего вокруг не замечает, Санджит решил взять инициативу в свои руки.       — Привет, я Санджит. А тебя как зовут? — альбинос на его реплику обернулся и вскочил, растерянно моргая сиреневыми глазами.       — Извини, творчество буквально меня переполняет и я отключаюсь для всего мира, пока я, разумеется, в комнате, ведь нам запрещено заниматься искусством вне класса... А! Меня зовут Даниэль, можно просто Даня или Дэн. Приятно познакомиться! — кисло улыбнулся, не сразу вернувшийся в реальность, парень и протянул ладошку Санджиту.       — Ну что, раз мы все познакомились, то можно и ко сну отходить. Завтра-то, как обычно, уроки и бла-бла-бла, — напомнил Питер.       Не откладывая в долгий ящик, парни показали Санджиту, где находится его кровать и, немного поболтав, сами улеглись.       Только лунный свет освещал комнату. Все уже спали, только Санджит всё ворочался с боку на бок и не мог заснуть от обилия новых впечатлений, эмоций и перемен в жизни.       Внезапно внимание Санджита привлек подошедший к окну силуэт. Присмотревшись, парень узнал Даню. Тот тем временем уже явно привычным движением устроился на подоконнике и начал рассматривать огромный светящийся месяц в небе.       Санджит тихо встал, подошёл к альбиносу и сел рядом. Тоже взглянув на звезды, он с удивлением обнаружил, что они намного ярче и красивее, чем раньше, когда он рассматривал их из окна своего уже бывшего дома.       — Не спится? — снова первым начал разговор Санджит.       — Ни капли. — ответил Даниэль, ничуть не удивившись внезапному гостю, даже несколько обрадовавшись.       — Разве тут можно не спать ночью? Как же ночная проверка?       — Она есть, просто как мышь бежишь к постели и делаешь вид, что спишь. Вот и вся хитрость. — поведал Дэн, — А вообще я почти никогда не сплю в это время... Обожаю смотреть на звезды и рисовать образы, — Даниэль улыбнулся и протянул блокнот собеседнику. Наскоро пролистав его, Санджит изумленно раскрыл рот: на каждой страничке были люди или даже нелюди необыкновенной красоты, телосложения, внешности. Каждый образ был совсем не похож на другой.       — Да у тебя талант! — восхищённо произнёс Санджит. — Не пробовал на этом зарабатывать?       — Нет, даже пробовать не буду... — Даня затих на несколько минут, раздумывая, а затем начал свой рассказ.       «В детстве у меня случилось несчастье, из-за которого я потерял всё. Моя семья была богата, у меня и моей сестры было всё: деньги, слава... в общем — всё, чего только мы могли бы захотеть.       В то время я уже учился рисовать и делал в этом занятии неплохие успехи. Мать это замечала и хвалила меня. Но вот отец... он ненавидел живопись. Из картин у нас дома были только портреты и только лишь потому, что дед наказал отцу хранить их , как зеницу ока.       В общем, мои увлечения были тайной, пока мать не купила мне блокнот. Не этот, другой. Я рисовал, и рисовал так много, что все страницы закончились. Тогда мать купила мне еще больше блокнотов, и каждый я изрисовывал и прятал от отца в секретное место: под половицу в своей комнате.       Отец же считал, что гораздо более полезным для меня будет научиться играть на фортепиано и контрабасе. Я не хотел, но кто спрашивал? Отец меня заставлял.       Разумеется, я прекрасно отучился в музыкальном училище, и оставался только последний, выпускной концерт. Однако отца, которого я так ждал, я так и не смог найти в зале, а ведь мне даже дали первое место!       Когда я приехал домой, мне почти сразу передали, что отец желает меня видеть в своём кабинете. Кстати, раньше он никогда меня туда не звал... Я даже не знал, как этот самый кабинет вообще выглядит! Впрочем, это не так важно. Войдя, я увидел отца, сидящего в кожаном кресле и читающего что-то, и явно волнующуюся мать: глаза у нее бегали туда-сюда, а руки непрерывно что-то поправляли.       — Отец, ты звал меня? Тебе уже сказали, что я занял первое место? — я уже почти чувствовал похвалу, которой он меня одарит за такую радостную весть.       — Сын, ты меня очень огорчил своим поведением... — проговорил он. Я опешил: настолько разочарованного тона я от него никогда не слышал.       — Отец, что я сделал? Что не так? — я сразу встревожился.       — Узнаешь? – отец повернул ко мне то, что было у него в руках. Я был в ужасе. Откуда?! Это точно не первые мои рисунки, а значит... Он нашёл все до единого блокноты!       — Как у меня... у меня, такого успешного, знаменитого человека, у самого Владислава Кулакова... родился такой недоумок?! — отец, перестав сдерживать ярость, копившуюся до моего прихода, швырнул блокнот на стол с такой силой, что листы с рисунками, не удержавшись на дешёвом переплёте, улетели на пол. — Я разве не говорил тебе, что это всё мракобесие! Пустая трата времени! Пародия на искусство! — человек, минуту назад вселявший надежду на похвалу, а теперь ставший для меня кошмаром, подошёл ко мне и жёстко поднял мою голову. — Ты не можешь больше здесь оставаться. Ты невоспитан, непослушен и глуп. Ты — мой позор. И я избавлюсь от этого позора! Я принял то, что ты альбинос, что не похож на меня, но ты даже не смог оценить этого. У меня просто не может быть такого сына! Собирай свои уродские рисунки и убирайся прочь из моего дома! — он оттолкнул меня. Мать, до того лишь наблюдавшая, всё же решилась вступиться за меня.       — Владюша, ты что? Ты же видишь, что у него талант! — она подошла к отцу. — Он старается, у него великолепно получается, иначе бы я не покупала ему блокноты!       — Так... так это ты покупала ему блокноты?! — у отца даже перехватило дыхание от гнева.       — Да, я-то поощряла его начинания, в отличие от тебя, — зло проговорила она, — ведь ты не можешь принять то, что ты бездарность, и уже потому не даёшь ему проявить себя!       Уже ставший мне чужим, отец замахнулся и резким движением ударил мать по щеке так, что она осела на пол. Я вскочил и хотел толкнуть его, но он успел сделать то же самое раньше. Я отлетел в шкаф, стеклянные дверцы которого от удара разбились и осколки разлетелись по всей комнате. Дальше всё было, как во сне...       Мать зарыдала. Отец приказал прибежавшим на шум помощникам увести меня, а сам присел на корточки перед мамой и начал что-то говорить ей, иногда касаясь ее лица, но она только отбрасывала его руки. Я пытался вырваться из рук папиных шестерок, но, конечно, ничего не вышло. Меня потащили в мою комнату, сказав собрать только все самое необходимое. В истерике я стал кидать вещи и ломать всё то, что можно было сломать. Но вскоре ярость прошла, и я принялся за дело. Я успел лишь собрать валяющиеся на полу блокноты, сложить немного одежды, как за мной пришли люди и повели к выходу из дома.       Уже из машины, в которую меня посадили, я успел увидеть маму, выходящую на улицу в шерстяном пальто и старом платье с маленьким чемоданчиком. Она плакала и смотрела на автомобиль, в котором я сидел. Я так сильно хотел подбежать к ней и обнять! Но не мог: двери машины заперты. Она же, словно прочитала мои мысли и, отвернувшись, пошла прочь.       Сидя в машине, я сто раз проклял себя за то, что разрушил свою жизнь и жизнь моей матери обычными рисунками. Я зарекся никогда не открывать блокнот и никогда не брать в руки карандаш! К счастью, мне помогла Кейтлин. Когда меня усыновила Елена, я переехал к ней в детский дом. Разумеется, она заранее узнала мою историю. И, попав сюда, я встретил Кейтлин. Она много говорила со мной, видела мои рисунки и смогла объяснить, что прошлое не вернуть, что его можно забыть. Главное – знать кто ты и чего хочешь. Вот я и начал рисовать после этого. Но забыть то, что я сделал, я вряд ли смогу, и для меня это было, есть и будет самым важным уроком моей жизни...»       Закончив рассказ, Даня отвернулся и просто молча сидел, глядя на темное небо. Санджит дотронулся до плеча собеседника и сказал:       — Действительно печальная история, но... ведь ты все же можешь сделать ее самой счастливой! Как я понял, вы все здесь одна большая семья. Так почему бы не забыть о прошлом и не начать, наконец, жить настоящим? — на эти слова Даня благодарно посмотрел на новенького и улыбнулся, уверенно кивнув.       Неожиданно в коридоре послышались размеренные шаги: Даниэль узнал по ним местного охранника, он регулярно делал обход особняка и был ответственен за охрану сна детей.       Санджит и Дэн быстро вернулись в свои постели, дожидаясь пока старик зайдет в комнату.       Сначала был слышен звук открывающейся двери, но не в их спальню, возможно в другую. Через несколько минут и к ним зашел старик очень неприятной внешности, сморщенный и странный. Он держал в руках слабый фонарь, чтобы оглядеть комнату и никого при этом не разбудить.       Когда он прошел мимо, сердце у Санджита яростно заколотилось, но глубокое дыхание он старался сохранять, чтобы не выдать себя. Окончив осмотр, старик, кряхтя, вышел из комнаты и запер её.       Лежа в постели, Санджит раздумывал над тем, что это не с ним жизнь обошлась жестоко и несправедливо, а с Даниэлем: Санджит был действительно виноват и заслуживал случившегося, а тот всего лишь был самим собой. С такими отнюдь не лёгкими мыслями юноша вскоре уснул.