Не о любви

Человеку нужен человек, Чтобы пить с ним горьковатый кофе, Оставаться рядом на ночлег, Интересоваться о здоровье.

Чтобы улыбаться просто так, Чтоб на сердце стало потеплее, Чтобы волноваться: «Там сквозняк! Надевай-ка тапочки скорее».

Человеку нужен человек, Позвонить ему, послушать голос: «А у нас сегодня выпал снег. Как ты без меня там? Беспокоюсь!»

Чтобы был приятель, друг, сосед, И еще сопящая под боком, Без которой счастья в жизни нет, Без которой очень одиноко…

***

«Можно я зайду?»

Егору светит в лицо яркий дисплей, пока прямая трансляция на «Твиче» ловит странную череду его эмоций. Клава никогда не пишет. Она даже не подумает спросить разрешения — завалится в тёмную прихожую, скинет огромную куртку и ешь как хочешь её появление. И ей насрать, — занят он чем-то или нет. В любом случае её туфли будут раскиданы рядом с его кроссовками и Егор всегда споткнется о них, произнося скромное «блять!» одними губами, пока Высокова заворачивается в тёплый плед и тяжёлыми шагами шастает в кухню. Она в принципе перестала писать и разговаривать, когда в её жизни появился он.

«Ну… наверное. Что-то случилось?»

Булаткин чувствует себя идиотом. Не потому, что он задал максимально тупой вопрос. Раз она пишет ему в «Телеграмм», ещё и спрашивает разрешение забежать, — значит, блять, действительно что-то случилось. Егор чувствует себя идиотом: ему изначально клялись в преданной дружбе, обещали на следующий отпуск рвануть в Америку и побывать в Беверли-Хиллз; затем смяли все его надежды, веру в людей (а не в говно, ведь оно было бы намного приятнее), и засунули себе под задницу. И даже несмотря на всё это, закрывая ладонью один глаз, чтобы в итоге получить пулю во второй, он всё равно, блять, остаётся таким же добрым и милосердным другом, хотя этого делать вообще не стоит. Ну, его как бы предали. Но Егор не хочет поворачиваться задницей, как это сделают другие, — не так его воспитывала мама. Всегда нужно помогать, протягивать руку помощи, и не обращать внимание на то, что от человека воняет за километр.

«Да, случилось. Я забегу прям на пять мин. На десять. Забегу. Спасибо!!!!!»

Булаткин понимает, что втыкает в телефон дольше обычного. До прихода Клавы явно остаётся немного времени, и приходиться стрим сворачивать скомкано, странно. Он что-то говорит про съёмки, клип, песню, каких-то абсолютно левых людей: говорит то, что первым придёт в голову и скатится на язык, а после быстро выключает трансляцию и закрывает глаза. Несколько минут приходится сидеть в тупом шоке и слушать, как ливень барабанит за окном — сегодня в Москве жалкие плюс пятнадцать и ужасная погода. Честно? Егор хочет сломать себе пальцы и стукнуть по голове чем-то тяжёлым, — что эффективнее может вырубить. Потому что так делать вообще не круто, и он это понимает. Ему не нужно обещать золотых гор, чтобы заслужить доверие, — достаточно быть хорошим человеком и не делать ему больно. Высокова много раз проёбывалась, но почему-то не исчезла из его жизни. Нет, она не была классным другом; она не разговаривала обо всём на свете и глупо хлопала отвратительными пучками ресниц, когда Булаткин задавал один тупой вопрос: «Ты скоро сделаешь блять что-нибудь новое?» Клава не знала, что отвечать. Она сжимала губы в тонкую полоску, тяжело вздыхала, хрипя нездоровыми бронхами, и качала головой. У неё не было своего мнения. Постоянно давили, указывали, накидывали на шею тяжёлые цепи, — ради популярности, ради лейбла! Ради. Егору хотелось протянуть руку, заправить прядь волос, покрытую третьим слоем лака — за ухо — и долго смотреть в глаза. Но Клава — это другое. Она намного тяжелее. Сегодня она впервые жмёт на дверной звонок, и он проходится неприятной трелью по квартире. Булаткин даже открывать идёт недоверчиво, — случилось что-то слишком ужасное, ведь Клава так себя не ведёт. Она вообще другой человек по сравнению с тем, кто стоит за дверью. Высокова стоит в странной позе, ухватившись ладонью за стену подъезда. С волос стекают крупные дождевые капли, и они летят, разбиваясь о плитку. Наверное, сейчас она литературно сравнивает себя с ливнем: он так круто и бешено несётся на землю, чтобы всё равно разбиться и превратиться в лужу, а иногда и в бездонное море. Егор не любит суицидальные метафоры. И всё же Клава безобразная. По лицу размазан весь макияж, воплотившись в пугающее месиво. Губы пухлые и красные, — не от яркой помады и блёсток на щеках — свежая кровь мешается с водой и хочется блевать, если честно. — Тебя сбила машина или что? — Егор пытается отшутиться, но его пугают красные глаза, возведённые исподлобья. — Я пытаюсь выглядеть жизнерадостной. Плохо стараюсь? — Да нет, я и не заметил, что тебе хуёво, знаешь ли. Проходи в ванную и отрывайся, — Булаткин точно об этом пожалеет на следующий день: он будет стоять у окна и курить «Винстон», а она носиться по квартире и приговаривать, что опаздывает. Куда ты постоянно спешишь, милая? На верную смерть? Хочешь сломать себе рёбра и выиграть заслуженный выходной? Не в этой жизни, милая. Не с другими. Клава проходит: всё также тяжело и хмуро. Она скидывает туфли и оставляет ужасные следы от мокрых ступней на полу. Через несколько дней точно ляжет с температурой в сорок градусов под капельницы — но сейчас это не так важно. Она сваливает ужасно яркую куртку на пол около двери и скрывается за нею, словно призрак. Булаткин часто думает о том, что Клава стала похожа на призрака. Она всегда перемещается незаметно, создавая ощущение, что человека и вовсе не существует. Как будто она стала бредом сумасшедшего, больной фантазией, глупой сказкой, — и всё в голове, не в реальности. Егор думает, что она давно погибла внутри. Но его пугает осознание, — он беспомощен. Ничего не сможет сделать. Как он поможет? Что скажет? Зайдёт и скажет, что «жизнь — это заебись, всё пройдёт и не надо думать, что превратиться в фарш или вскрыть нахуй себе вены не самая лучшая идея. На деле хуйня»? Он вообще перестаёт что-либо понимать. Думает: «Да щас что-нибудь придумаю. Но нужно поставить чайник». И он идёт. Тяжело переключает кнопку, чтобы чайник загорелся синей подсветкой, осветил лицо и начал греться с характерным звуком. А потом возвращается в прихожую. Опускает взгляд — её туфли по-прежнему раскиданы рядом с его кроссовками, и это немного успокаивает. Егор ведь рядом с ней, пустил к себе домой, предложил свою ванну и даже оставит её на ночь. Но поможет ли ей всё это? Он затрудняется. Может, лучше залезть в интернет, прочитать какой-нибудь дельный совет от психолога, или вообще отвезти Клаву в больницу, — у неё так-то кровь была, но Булаткин проебал этот момент. Думал о метафорах, сравнениях, смерти и ливне. Егор набирает воздух в лёгкие так, будто ему садиться под дуло пистолета. «Перед смертью не надышаться», — отчаянно думает он, пускает глупый смешок и смотрит на дверь ванной комнаты. Блять. Сука. Пиздец. Она ведь даже не закрыла дверь полностью, не говоря уже о замке, — ждёт его? Надеется, что Булаткин придёт и будет пускать глубокие мысли о жизни? Да он сам не знает, как блять жить — нормально, чтобы не было таких моментов: грустных, до омерзения, оседающих на грудную клетку и сдавливая сердце. Булаткин идёт. В его голове нет ни единой мысли, он не знает, что Клаве сказать, как её успокоить и более аккуратно спросить, в чём проблема. Он останавливается напротив деревяшки, которая отделяет его в данный момент от Кла. Не слышно шума воды, звона банок с шампунем, — не слышно ничего, и это пугает. Егор чувствует себя трусом, ведь даже не осмеливается открыть эту чёртову дверь. Через щель он видит длинные ноги. Видимо, Высокова присела на пол и думает о чём-то своём, — загружено и тихо. Сначала он складывает пальцы, — хочет постучать, но передумывает. Может, ей вообще не нужна помощь, и она справится сама, а к нему пришла просто потусить в чужом душе и горбиться под тусклым светом. Да хуй с этим всем. Егор открывает дверь и видит: Клава сидит около душевой кабины, почти что развалившись на мягком ковре и ледяной плитке. Он хочет начать с лёгкой претензии, мол, «не сиди на холодном, это плохо для твоего здоровья», но понимает — это лишнее. Булаткин видит этот до одури пустой взгляд, тупо уставленный в стену, и в какой-то момент хочется взять Клаву за шкирку и вытащить на лестничную клетку. Но думает: её нужно утешить. Её что-то разъебало, и она пришла не для того, чтобы мять задницу на его коричневом коврике и опираться башкой об тумбочки. Она пришла за разговором, тёплым чаем, может за объятиями, — он в душе не ебёт, но ведь понимает, — а это уже хорошо. — Эй, Кла, — Булаткин опускается на корточки, чтобы ей было легче посмотреть на него. Забота, ёб твою мать. — Я понимаю, что тебе хуёво. Если ты хочешь типа там поговорить, излить душу и всё такое, то давай ты это сделаешь, когда мы придём на кухню. А сейчас тебе нужно принять душ. Ты вся мокрая, дрожишь. Давай, поднимайся. Можешь заболеть ведь. — Он пытается говорить тихо и убедительно, вспоминает все возможные психологические трюки, которые могут помочь человеку хоть немного прийти в себя и начать что-то делать. Высокова несколько минут молчит, разглядывая его растерянное лицо. А затем тянет руки. Давай, помоги мне. Пожалуйста. Я тебя слышу. Мне нужна помощь. И Егор помогает. Берёт её мокрые ладони в свои, — они ледяные, как у трупа, и бледные. Клава встаёт, оставляя приличную лужу, но это не важно. Егор помогает Клаве раздеться, и она подаётся, не сопротивляется. Покорно поднимает руки, позволяя стягивать с себя мокрые шмотки. Булаткин небрежно и брезгливо откидывает всё на пол, доходит до нижнего белья и его тоже снимает. Стесняться нечего, они — очень близкие люди, и сейчас не самый лучший момент, чтобы думать о сексе. Он просто пытается спасти её: по-человечески, по-дружески, — помогает, и раздевается следом. Она не выдержит душ одна. — У тебя кровь, — осторожно пытается спросить Егор, и горячие струи катятся по их угловатым телам. Высокова запрокидывает голову и тяжело вздыхает. Она позволяет проточной воде смыть всю грязь, и мысленно просит забрать хотя-бы одну проблему. — Пустяки. На съёмках разбила губу. Неудачное падение с мотоцикла. Конечно. Её постоянно возят по съёмкам, — она не знает, что такое сон и отдых. В перерывах между обедом и гримом она ловит выгорания и депрессии, но когда нужно выходить на съёмочную площадку, всё нормализуется. Булаткин думает: когда-нибудь противный женский голос в телефоне после трёх гудков будет грозно орать в трубку: «Идите нахуй, она скачет на съёмках рекламы, клипа и прочей поеботы. Пожалуйста, перезвоните позже». И Егор замолкает. Тишина успокаивает, расслабляет, не грузит. Клава находит в себе силы взять его мочалку, вылить на неё огромное количество геля с ароматом каких-то ёлок и начать тереть тело. Булаткин ничего не делает, молчит, даже не смотрит. Он размеренно дышит, слушает звуки: вот Высокова выжимает мочалку, и пена сваливается им в ноги; теперь моет голову, избавляясь от бесконечных слоёв лака для волос, и всё пахнет им. Не её нынешним, — который, на удивление, сейчас не рядом. Так может, дело в нём? Тогда Егор с удовольствием пойдёт и даст ему по морде. Но не сейчас. Сейчас хочется слушать. Разделять спокойствие, — на двоих. Как это, блять, романтично. Слов нет. Егор откровенно напиздит, если скажет, что не скучал по Клаве. Он скучал. И именно по такой: разбитой, сломленной, — настоящей. Она не тянет губы, от души намазанные алой помадой и блеском, пытаясь нарисовать улыбку; она кривит их в непонятной эмоции и шумно выдыхает, как будто отпуская всё, что копится на душе. Но это не так. Нихуя не легче. Булаткин выходит первый. Вытирается, одевается, кладёт чистое полотенце для Кла на стиралку и идёт в гардеробную, откуда берёт свою самую длинную футболку и также опускает рядом с полотенцем. Клаве для идеала нужно чистое бельё, стальные нервы и успокоительное. И новая работа. Но Егор не может дать всё: поэтому она будет сидеть в одной футболке, с изношенными нервами и зелёным чаем в руках. Зелёный, как правило, успокаивает. — Я просто очень сильно запуталась, — начинает Высокова, мелкими шагами направляясь к кухне. Егор смотрит на неё, чуть прищурившись, и навалившись на стол. Перед носом дымятся чашки с чаем. Она садится напротив, и свет сразу падает на лицо: измученное, уставшее. Он только представляет, насколько сильно она заебалась. — Типа.. всё сложно, понимаешь? И с отношениями, и с работой, и с сексом. Может, я поймала выгорание. Депрессию. Любую другую хуйню.. не знаю. Но всё очень сложно. — А как же твой благоверный? С укором, с обидой, со злобой, — она заслужила, ведь бросила. Она не помнит слепое обещание про какую-то Америку, Лос-Анджелес, Беверли-Хиллз; но Высокова прекрасно знает, как поступила. Уходить некрасиво. Тонуть в любви, — можно, но осознанно. — Он меня заебал. Честно и откровенно. Аж смеяться хочется. А потом блевать. Не поздно ли для таких выводов? — Знаешь, Клав, — как-то отстранено начинает Егор. — Жизнь не стоит на месте. Она не разрушится, если ты уйдёшь от этого мудака, разорвёшь контракт с лейблом и так далее. Из любой задницы всегда есть выход, главное вовремя среагировать. Просто если тебя это всё реально доводит до белого каления — уходи. Не надо терпеть. Ничего не изменится, никто не потеряется, всё останется на своих местах — себе лучше сделаешь. — А если я боюсь? Егор не из тех, кто любит философствовать на такие темы. Он не умеет раздавать советы, — честно — не хочет брать на себя ответственность, ведь неверное слово и в буквальном смысле кто-то труп. Люди безумны. Но протягивать руку помощи нужно. — Ты не побоялась идти по головам. Что тебя может остановить сейчас? Клава внезапно стала безумно тяжёлой. Она скручивает желудок, бьёт в солнечное сплетение, а потом по ногам. На него давят её грехи, проблемы, взгляд — в нем капилляры давно лопнули, окрашивая в красный цвет. Ей не больно, — она привыкла, и она сидит здесь потому, что ей резко стало не прикольно. Клава давит, а потом улыбается. Так глупо, по-детски: как будто она не пришла к Егору поздней ночью, не сидела в его ванной, не стояла под горячим душем, смывая кровь, и не надевала его футболку. Егор наблюдает. — Я боюсь, что всё разрушу и в итоге не смогу выбраться. Спущусь на дно, так сказать. Хотя, если честно, хуже уже некуда — я итак на дне, только вот оттолкнуться не могу. Егор думает: она ахуительно права. Егор думает: это же пиздец. Егор думает: надо философствовать. — Мы живём один раз. Звучит очень тупо, но неужели нужно прожигать эту единственную возможность на то, что тебя губит? По-моему, жизнь должна строиться по-другому. — Я не знаю, как правильно жить. Честно признаётся она и даже кусает нижнюю губу, — мол, смущение. Булаткин в такие фокусы давно не верит. Её взгляд глупый, пустой, а может даже на что-то надеющийся, но она это скрывает, — и такой близкий. Ну типа.. родной. Нужно шарить за это. — Закурить хочешь? — спрашивает Егор, поднимаясь со стула. Он берёт с подоконника не «Винстон», а «Чапман» — то, что получше, не подешевле. — Хочу. И выпить хочу.. есть что-нибудь покрепче, чем чай? — Клава брезгливо отодвигает чашку и хмурится. Булаткин тихо смеётся и протягивает папиросу. Тонкие пальцы обхватывают кремовый конец и зажигалка гуляет по рукам. — Есть, но я не дам тебе напиться. Могу налить яблочный сок, раз чай не хочешь. И глазами на кружку, мол, «смотри, я тебе помощь, ты толкаешь — так дело не пойдёт». — Налей. И щёлкает зажигалкой. Язык пламени игриво струится прямо перед кончиком её носа — с горбинкой — и резко тухнет, когда сигарета начинает гореть. Егор наливает сок в высокий бокал, и ставит на стол. Высокова курит медленно, осторожно и вкусно: сначала неспеша затягивается, прикрыв глаза, отчего мокрые ресницы собираются в кучу, а затем выдыхает крупное облако, и дым струится над её головой. — Не нужно знать, как правильно жить, — снова начинает Булаткин, и Клава на мгновение останавливается, обрушив на него свой тяжёлый — жалкий — металлический взгляд. — Достаточно лишь делать то, что ты хочешь. Мы с тобой взрослые люди, и нам открыты все дороги: выбирай любую. И для того, чтобы идти по ним, не нужно чего-то знать. Достаточно уметь бороться, вовремя реагировать, выпускать эмоции и бить с максимальной силой, если это потребуется. Егор даже чувствует себя психологом и гордость берётся из ниоткуда. Вот только Высокова сидит молча, и резко начинает плакать. Слёзы одна за другой — несутся по гладкой коже — они горячие и солёные — оседают на губах. Булаткин в растерянности стоит, и подходит только тогда, когда всё переходит в рыдания, и яблочный сок дрожит в левой руке. Егор не знает слов — он целует. Сладко, горько, — да понятия, блять, не имеет, но губами касается щёк, подбородка, лба и висков. Он не думает, что он принц, который способен стереть все проблемы и переживания поцелуем. Но он точно знает — Клаве нужен человек. Ей нужно одно, сука, плечо — крепкое и надёжное, чтобы она смогла класть на него свою голову и дрожать от рыданий, если это потребуется. Ей необходим тот человек, которому она будет доверять; говорить не только о любви, философствовать о жизни и что-то типа такого; она будет рассказывать, как затрахалась сидеть в в пробке, насколько горьким был кофе с утра пораньше. Клава находила своё утешение в Егоре. Она ночевала у него, таскала футболки и сидела в его кресле, пока он спал после работы. Ей рядом с ним можно было всё, — и это нравилось. Такого не было с Димой, — он смотрел на неё в своей футболке странно, с любовью, а Булаткин сначала осматривал, затем кидал омерзительную шутку и уходил заваривать чай. Егор понимал, но они были постоянно вдали друг от друга. Он думал: может быть, это любовь? Да, та самая, ебаная любовь. Она лезет под рёбра, колит, щекочет, разговаривает.

Но Высокова — это другое.

Она не о любви. Не для любви. Её нужно утешить. Гладить по голове и целовать макушку. Волосы лезут прямо в ноздри — сука, когда ты отрежешь их? — и нужно терпеть. Её нужно слушать. Долго, муторно, пока не расскажет всё: начиная с того, что какой-то еблан потрогал её за задницу и заканчивая непринуждённым рассказом про вкусный пончик в самолёте. Её нужно любить. Но она как шторм. Она ебаный ураган, — попробуй сунуть руки и пальцы срубит нахуй. Клаве нужна нормальная любовь. Адекватная. Не зверская страсть.

Она должна быть сверху, — в голове — не на члене. Она должна ходить в белом — не белье — платье.

Но они не для любви. Не о любви. Она курит «Чапман» и рыдает. Он гладит белую копну и думает: это пиздец. До следующего понедельника, Клав. Ты только одевайся теплее, и говори, чтобы таксист довёз тебя до подъезда. Звони, если что. Не надо спрашивать — просто заходи, снимай туфли и надевай мою одежду. Просто, блять, приезжай, если тебе захочется. Ну, если будет одиноко. Пожалуйста.