Резинки для волос

Рука Мицуи дергается над небольшой жестяной коробкой из-под дорогих шоколадных конфет, на которой синеватыми мазками был нарисован образ ночного города, и замирает. Он прекрасно помнит, что находится под этой крышкой — дорогие сердцу мелочи, самодельные открытки, нарисованные сестрами,билеты в кино с памятными днями, засушенный цветок Камелии, сорванный, когда они с Хаккаем застряли за городом без бензина и связи, браслет, оставшийся после похода в клуб в ту ночь, когда ему вместе с Доракеном пришлось искать пьяного в стельку Такемичи по всем самым близким подворотням… Резинки для волос, которые Ран забывал у него чуть ли не после каждого своего прихода. Иногда Мицуя думал, что он делает это специально. — Зато никогда не буду у тебя растрепанным ходить, — всегда говорил ему Ран, загадочно улыбаясь. Мицуя на это лишь пожимал плечами — растрепанным Ран рано или поздно все равно становился, сколько бы резинок в комнате не находилось. Перед уходом он всегда приводил себя в порядок и собирал волосы, однако Мицуя тем не менее все равно находил оставленные то ли потери, то ли заначки по всей квартире — гладко застелающие поверхность стола или может быть пола,они буквально сыпались у Раны из карманов. Негромко выдыхая, словно собираясь с духом, Мицуя все-таки берет в руки коробку и открывает ее, высыпая часть содержимого на стол. Мицуя нашёл её на кухне, не открывая до самой последней, во всех своих смыслах, ссоры. — Ну и катись нахуй, Такаши! — чуть ли не выплевывает Ран, толкая Мицую в плечо. В глазах у него злые слезы — настолько яростные, что Мицуе кажется, что еще секунда, еще одно слово — и по щекам вместо соленой воды покатятся дорожки крови. — Катись нахуй! В голосе у него чуть ли не истерика, а на лице скачут капризные огоньки, норовистые такие — хрен погасишь. С Раном Хайтани всегда так — он и сам огонек, злорадный, своенравный, недобро сверкающий над головой врага. У Такаши Мицуи потушить, приглушить немного, усмирить его получалось практически всегда. Практически. В тот раз не получилось — и огонек этот нависал уже над головой у Мицуи. Обжигал прицельно и точечно. Мицуя дергается, словно от удара, и отгоняет дурные ощущения прочь. Прошло уже практически три месяца,мелкие ранки на коже зажили давно, раны чуть поглубже стали покрываться сухой коркой — и нечего её трогать, сдирать, тыкать ногтем в собственноручно открытую безобразную рану. Ведь есть и хорошее — Мицуя действительно находит несколько небольших розовых резинок с приделанными к ним фигурками маленьких единорогов. Когда он подарил их Рану, отчасти в отместку за то, что тот заявил,что Мицуя не умеет шутить, то впервые узнал, что Ран Хайтани умеет краснеть — то ли от смущения, то ли от смеха, то ли от напускной обиды, Мицуя так и не понял. Не исключено, что от всего вместе. — Я ни за что это не надену, — заявил Ран. Но носил чаще всего, когда ночевал у Мицуи, видимо поэтому и оставлял подарок у Мицуи в комнате. Выглядел он при этом по-дурацки милым — розовый не был ему прямо-таки к лицу, но очень подходил к обольстительной, самодовольной улыбке. — Ты похож на ребенка-переростка, — смеялся Мицуя. — Будто вымахал самый первый в классе и тебя еще занесет быть первым в шеренге на любом школьном мероприятии, как дурака. Ран на него за такое дулся, бросался щекотать, по видимому, очевидно, по ребрам, по коленкам,кривлял его манеру,видемо и правда только закончил младшую школу.Навалился сверху и целовал, целовал так, что и дураку было понятно — никаких обид нет . Будто давал понять, что за такие шутки сотрёт в порошок любого, но не тебя, Такаши Мицуя. Тебя за такие шутки целуют в губы, в переносицу, за ухом, в изгиб груди. Цени. Мицуя ценил и старался шутить побольше. Следующими попадаются на глаза две оранжевые резинки — не Рана, а кого-то из девочек. Мицуя тот день помнит прекрасно — стоило сестер оставить наедине со своим парнем на пятнадцать минут, так эта троица превратила комнату в катастрофу, а прическу самого Рана в, как сказала одна из девочек кому и принадлежали эти резиночки, «произведение искусства». Младшая Мицуя описывала этот кошмар очень точно не используя примеров.И Такаши соглашается с этим,даже не беря в расчет,что слова девочки были сказаны совсем с другим смыслом. Ран Хайтани всегда говорил, что плохо ладит с детьми, но на деле показывал обратное. Возможно, Мана и Луна были исключениями, плывущими с ним на одной волне, но Мицуя больше склонялся к тому, что Ран,при всей своей чокнутости, обладает той самой харизмой, на которую ведутся дети. В тот день они смеялись много и долго, а когда стемнело, Ран даже вышел на улицу вместе с сотворенным на его голове безобразием, гордо и сознательно, правда попросив за такое подвиг желание. Позже, когда они вернулись домой, и Мицуя аккуратно расплетал «произведение искусства», он сказал, что оставит на желание на потом. — Еще будет повод, — произнес Ран, прикрывая глаза и наслаждаясь чужими прикосновениями к волосам. Повод так и не появился. Мицуя отпихивает от себя злочастную коробку, тем самым разбрасывая часть резинок по столу, и зажмуривается. От воспоминаний — так тепло и горестно на душе, что выть хочется. Однако внезапная и безрассудная идея, неожиданно пришедшая в голову, заставляет Мицую открыть глаза. Он быстро, почти злостным движением берет в руки ножницы и первые две попавшиеся резинки.Разрезает их, затем связывает между собой кружочки, как гирлянду. Пару секунд смотрит на то, что у него получилось, будто бы догоняя собственные мысли, а затем уже уверенно повторяет то же самое с другими, скрепляя между собой и превращая это существо в подобие ожерелья, сосредотачиваясь на своей занятости, как на важном семестровом школьном проекте. Успокаивается Мицуя только тогда, когда приделывает к сознательному творению ничтожно не примечательную черную резинку. Ответ на вопрос «Станет ли теперь полегче?» он... Не находит. Не становится. Мицуя достает телефон и быстро, чуть ли не яростно, наперегонки с собственным мышлением, печатает смс: «Забери свои чертовы резинки». Ответ — простое и сдержанное :

«Скоро буду»

Без привычных глупых смайликов и неуместных сердечек по поводу и без — приходит всего через две минуты. Еще через пятнадцать минут раздается звонок в дверь. Ран выглядит потрясающе, как и всегда, но от взгляда Мицуи не ускользает и того, что одевался тот заметно в спешке — пальто застегнуто через пуговицу, брюки несколько помяты, да и косы заплетены на скорую руку. — Проходи, — говорит Мицуя, с трудом сглатывая тяжесть от внезапности чужого присутствия, которое он еще не успел осознать, и глядя куда-то в район чужих ключиц, скрытых сейчас воротом сиреневого гольфа. Однако не успевает Ран разуться и сделать пару шагов проходя внутрь, как в него тут же летит сделанное Мицуей импровизированное ожерелье. Реакция у Рана быстрая, точная, змеиная — он смотрит на изящно пойманные резинки в руке, почти изогнув одну бровь и спрашивает: — Мне на этом повеситься? — Ты, конечно, худой, Ран, но не настолько. И они могли бы оба сейчас засмеяться в унисон, по-дурному, друг другу в оборону, но они лишь молча смотрят друг друга в глаза и не находят силы ни на что другое. Пытаются понять, а как дальше, а что дальше, а если вообще это «дальше»… Пытаются, но не могут понять.Это какая-то наука, головоломка, полустертая карта древних сокровищ? С Раном Хайтани всегда сложно — понимать его, быть с ним, жить в разных странах, состоять в разных, враждующих группировках. С Раном Хайтани всегда сложно — дышать, сохранять рассудок, говорить «нет». — Такаши… Помнишь, ты должен мне желание? — говорит Ран тихо, почти неуверенно, с эгоистичной мольбой в голосе. — Помню. С Раном Хайтани всегда сложно — но Мицуя не против. Ожерелье из резинок и глупых поводов летит куда-то в сторону — Мицуя найдет его уже утром, после чужого ухода. Ран делает шаг вперед.