Последнее письмо

      Закатное солнце заливает крыльцо мягким золотистым светом. Последние лучи все еще пытаются пробиться сквозь сочную зелень крон нависших над крышей каштанов и вишен. Они пронзают листья насквозь, падая на траву уже не золотистыми, а с оттенком зеленого. Красиво, как и всегда на закате.       Который уже день Пашка сидит на крыльце в ожидании. Сам не знает, чего ждет, но все равно сидит. Хотя нет, знает. Это знание прожигает его изнутри, расплавляя кости и жилы, а после, около полуночи, когда в отчаянии уходит обратно в дом, все расплавленное остывает под действием внутреннего холода. Покрывается тонким слоем налета, который за этот год успел превратиться в плотную броню, не подпускающую никого и ничего. Ни к душе, ни к сердцу.       Уже год, как Пашка не видел его, своего лучшего друга, почти брата и… Да к черту все эти формальности и скрытности! Хотя бы себе не стоит врать! Любимого… Самого настоящего, единственного и неповторимого! Того, за которого не жалко жизнь отдать!       Пашка хмыкнул от всех этих банальных, шаблонных мыслей, при этом понимая, что все эти фразочки из дешевых романов идеально описывают то, что он чувствует. Коснулся кончиком языка губы: маленькая выемка все еще на месте, напоминание об их прощании. Тогда Пашке прилетел точный удар в челюсть. Губа так и не зажила, вот и осталось маленькое напоминание. Будто он оставил свой отпечаток. Чтобы помнил каждый раз, когда касается языком, когда смотрит в зеркало.              Он всегда называл Пашку солнышком. За огненно-рыжие волосы, за россыпь веснушек на щеках и плечах, за медовые глаза. Он любил взъерошить волосы, провести ладонью по затылку, шее, по линии позвоночника, выбивая этими почти невесомыми прикосновениями воздух из Пашкиных легких. Тогда он этого не понимал.       А после выпускного понял. В тот вечер они знатно понапивались, разбрелись по берегу водоохранки каждый со своей парочкой. А Пашка остался с ним, потому что кому-то нужно было его успокоить, утешить, поддержать. Его подружка, с которой он мутил вот уже полгода, сделала ручкой и ускакала в даль с принцем на белом «Ланосе». А ему пришлось зализывать раны, лежа на коленках у Пашки и глотая непрошенные слезы. Вот тогда-то внутри у его солнышка все и оформилось в нужном виде. Любовь доставлена в количестве одной штуки, получите, распишитесь!       - Вить, все будет хорошо, ну чего ты, ты же сильный, ну не плачь, - шептал Пашка, гладя друга по короткому ежику волос, вытирая пальцами слезы.              Пашка и в универ не поступал лишь потому, что не мог оставить его одного. Если быть точнее, сам не хотел без него. Но у Витьки не хватало баллов для поступления, ему светил яркими огнями только политехнический техникум в их поселке, поэтому Пашка без размышлений под аккомпанемент маминых слез подал документы на гостиничный бизнес. Зато рядом с Витькой.       Чувство, проснувшееся на водоохранке, расцветало с каждым днем все сильнее, покрывалось яркими цветами, прорастало стеблями, обвивая вены, сухожилия, кости. Оно искало свой выход во взглядах, случайных прикосновениях, улыбках. Находило отклик и рвалось наружу с еще большей силой, но Пашка упрямо заталкивал его обратно, боясь потерять то, что уже у него есть.       А потом Витьке пришла повестка. Он эту новость воспринял стоически, а вот Пашка зачах. Целый год без ставших уже такими родными глаз, рук, губ. Без колючего ежика волос, который так царапает подбородок, когда Пашка кладет на его макушку свою голову. Без вечного запаха табака, от которого свербит в носу и сдавливает горло. Без такого необходимого тепла.       И Пашка сорвался. В последнюю ночь, когда они вдвоем сидели все на той же водоохранке, обнявшись и встречая рассвет. Пашка расплакался, Витька пытался успокоить, гладил по спине, прижимал к груди, шепча на ухо всякую чушь про всего год и так далее по списку.       - Ну что ты, Солнышко, я ведь всего на год, ну чего ты, вот увидишь, время быстро пролетит.       И вот это «Солнышко» было последней каплей. Шмыгнув носом, Пашка обхватил шею Витьки руками и впился в губы жадным поцелуем. А он стоял, не шевелясь, лишь широко распахнул глаза от неожиданности.       - Витенька, я ведь тебя люблю. Я тебя дождусь, слышишь? Я так тебя люблю…       А потом удар в челюсть, металлический привкус на языке и фраза, брошенная в спину от быстро уходящего Витьки:       - Не смей даже приходить завтра. Ненавижу.              Пашка все равно пришел. Прятался за бетонными столбами, жадно рассматривая широкоплечую фигуру и глотая слезы от невозможности подойти и обнять на прощание. Сам все испортил, вот теперь и расплачивайся. Глотай слезы, давись рвущимися наружу чувствами, но молчи и не двигайся.       Пашке только и оставалось, что писать бесконечные письма по адресу, выпрошенному у родителей Вити. Огромные, в каплях слез, послания. Сначала с просьбами простить, потом с ненавистью в каждом слове, а после с горячими признаниями в любви. Двести сорок четыре письма, если быть совсем уж точным. И ни одного ответа. Нужно было забыть, забить, выкорчевать из сердца, залить этот рассадник цветов в душе керосином, поджечь. Но сколько не выжигай, все равно пробиваются новые ростки. Стебли давно стали жесткой проволокой, покрытой ржавчиной, сжирающей все внутри. Но даже на этой жести тут и там проклевывались новые бутоны, жаждущие раскрыться, явить всему миру свою красоту. И ради этого вот уже год Пашка выходит вечером на крыльцо в ожидании.       Чего он ждет? Ждет знакомую широкоплечую фигуру, идущую к нему в вечерних сумерках, спешащую только к нему и больше ни к кому. Глупое, бессмысленное желание. Но все равно ждет. Пашка не верит в чудеса. И не верит, что Витька бросится к нему со всех ног. Но никто не запретит ему ждать.              Очередной день гаснет. Небо полыхает красным в предсмертной агонии, чтобы всего через несколько часов стать чернильно-синим, а еще через несколько часов вновь окраситься в бледно-розовый, цвет зарождающейся жизни. Цвет любви. Хотя у Пашкиной любви цвет совсем другой – ржаво-желтый, такой же, как и его некогда огненные волосы, а сейчас потускневшие, потерявшие былой блеск.       Тяжело вздохнув, Пашка поднялся и уже собрался было зайти в дом, как вдруг его что-то дернуло в сторону водоохранки. Он там не был год, ровно год после той самой ночи, когда его губы познакомились не только с Витькиными губами, но и с кулаком.       - Ай, плевать, все равно ведь не усну, - махнул рукой Пашка и побрел через поле к крутому берегу водоема.       Небо уже окрасилось в бледно-синий. Пашка шел по знакомой тропинке даже не поднимая головы, он и так знал сюда дорогу, мог бы с закрытыми глазами дойти. Поднявшийся легкий ветерок трепал волосы, забирался под футболку на пару размеров больше (успешно стащил у Витьки еще до армии), приятно холодил кожу.       Пашка поднял голову и остановился. На краю обрыва сидел широкоплечий парень в армейской футболке. Подтянув колено к груди, он жевал травинку и смотрел на зеркальную гладь воды. Пашка судорожно сглотнул и сделал несколько шагов вперед. Парень напрягся, прислушиваясь к шагам сзади, было видно, как напряглись мышцы на руках и спине. Но потом он будто враз успокоился и выдохнул. Пашка сделал глубокий вдох и сел рядом.       Сидеть вот так близко, почти касаясь бедрами, ощущать жар, идущий от тела, вслушиваться в дыхание было невозможно, физически больно. Хотелось повернуться, рассмотреть повзрослевшее лицо, заглянуть в бездонные синие глаза, утонуть в них. Хотелось коснуться груди, почувствовать биение сердца кончиками пальцев, чтобы понять – оно живое или нет?       - Ты похудел.       Хриплый голос заставил вздрогнуть, покрыться мурашками. Пашка повернул голову: Витя смотрел на него, слегка сдвинув брови, в глазах плескалось что-то такое, что Пашка пока не мог идентифицировать. Он столько раз видел именно это в его взгляде, но так и не мог понять, что это такое. Но это было приятное, обволакивающее, словно мягкий плед вокруг продрогшего тела. Витя протянул руку, коснувшись пальцами небольшой выемки на нижней губе – след кулака, напоминание о прощании. Покачал головой и поджал губы. Потом притянул к себе, укладывая Пашкину голову себе на грудь, заставляя почти лечь на себя спиной, скрестил руки на животе. Пусть не пальцами, но затылком Пашка почувствовал частое биение сердца – оно все-таки живое. Оно бьется быстро и трепетно, а горячее дыхание приятно щекочет кожу на макушке.       Внутри, где были ржавые проволочные стебли тлеющей любви, что-то надломилось. Почти физически Пашка чувствовал, как бутоны наливаются, как лопается тонкая бледно-зеленая оболочка, выпуская нежно-розовые лепестки наружу. Чувствовал, как ржавчина осыпается, а проволока превращается в мягкий и податливый стебель.       Витька достал из кармана брюк свернутое в несколько раз письмо, развернул его, разгладил пальцами одной руки, второй все также прижимая к себе притихшего Пашку. Последнее его письмо, двести сорок четвертое, где он написал всего одну фразу. Но в этих трех словах была вся его боль, вся его душа, вся его жизнь.       - Я все их получил, Паш, - тихий голос звучал слаще других звуков на планете. – Все двести сорок четыре. Я их сохранил. Прости, что не ответил ни на одно. Я боялся, злился, ненавидел. Нет, не тебя, Пашка, самого себя. За то, как поступил, за то, что тогда сказал. Я ведь тоже… Тоже тебя люблю, Паш…       Пашка молчал, смотрел на темнеющее небо и улыбался, прикрыв глаза. Ему не нужно слов, не нужно извинений, он и так все чувствует. Это в крови, в душе, в цветах, распускающихся внутри. А снаружи только чернильно-синее небо с точками звезд, тихий шепот волн, легкий ветерок. И до безумия громкий стук сердец, внезапно попавших в один ритм.